Кенгурёныш

— Давай, так, — у Хёнсана во все стороны топорщатся карманы, забитые проводами, штекерами, флешками, хуй пойми, чем еще, и у него от этого страшно авторитетный вид, и он весь из себя такой профессионал, хотя работает звукариком в занюханном клубе, и гордиться тут особо нечем. — Вот есть ты, и ты — пацан стоящий, я тебе уже это говорил, и для тебя эта сцена всегда открыта… Но вот этого своего Ким Намджуна мне не пихай, пожалуйста, ладно? Пока что, кроме сахарных соплей, я ничего достойного от него не видел, и это не сюда, ладно?       Юнги вздыхает, складывает руки на груди и смотрит на Хёнсана в упор, знает, что рано или поздно тот все равно сдастся. — И не смотри на меня так! — Хёнсан почти орет, пытаясь перекричать биты, которые сам же и выкрутил на всю дорожку, потом спохватывается, сводит громкость бегунком и повторяет тише, — Не смотри, говорю, в этот раз не прокатит. — Он хороший парень, — говорит Юнги спокойно и опирается на стол с пультом и сваленными горой микрофонами, своими короткими хвостиками-антеннами похожими на сперматозоиды. Юнги веселит это сравнение, и надо это как-то потом в тексте упомянуть. — Просто дай ему шанс, ладно? Я попрошу его написать что-нибудь про шлюх и крутые тачки, чтобы вашим наркоманам местным понравилось… Да что ж так жарко-то у тебя здесь сегодня? — Блять, Юнги… — стонет Хёнсан и отворачивается к монитору ноутбука. Что-то щелкает мышкой по экрану деловито, открывает-закрывает папки, и снова поворачивается к Юнги. — Ладно. Но только если про шлюх и тачки, иначе не пропущу! Потому что здесь такое место, что чем жарче здесь будет, тем лучше Хёнсан будет питаться и одеваться, ощущаешь? — Ладно, — кивает Юнги и ставит на стол бутылку не самого дорогого виски. — И хватит таскать мне это говно, — фыркает Хёнсан, но бутылку убирает под стол. — Я такую бурду не пью. Не можешь позволить себе купить хорошую выпивку, лучше вообще деньги не трать. — Ладно, — Юнги улыбается и ставит на стол банку кокосовой Нутеллы.       Хёнсан внезапно отсвечивает почти детской улыбкой и тянется за банкой: — О, вот за это спасибо! Это я люблю! — В эту пятницу, — не убирает руки от банки Юнги. — После меня. — Не, в эту пятницу не получится… — Получится.       Хёнсан вздыхает и выдирает несчастную Нутеллу из рук Юнги силой. — Ладно, в пятницу.       Юнги кивает и тоже улыбается, и улыбка у него тоже детская и открытая, и Хёнсан немного на нее залипает, если честно. — Извините, пожалуйста, — раздается за спиной Юнги чей-то детский голос, и оба от неожиданности вздрагивают: ребенок? в гей-клубе? перед самым открытием? это еще что за новшества? — Не подскажете, где мне найти Сонгю-хёна?       Юнги оборачивается на хрупкую невысокую фигурку в широком худи с объемным капюшоном. Пацан, пятнадцатилетний, не больше, шмыгает носом и убирает со лба капюшон ладошкой, спрятанной в широком рукаве. Потом спохватывается, кланяется, и капюшон снова съезжает на глаза, и снова шмыгает и снова елозит рукавом по лицу, сдвигая мягкую, чуть измятую ткань. — Это что у нас тут за кенгурёныш? — смеется Юнги, вытирая со лба рукавом капельки пота. — Тебя как пропустили в клуб, малой?       Паренек хмурится, дует пухлые губёхи, но, видимо, решает, что возникать тут — себе дороже. — Я не малой, — говорит немного, все-таки, с вызовом. — У меня паспорт есть. Сонгю-хён знает, что я зайду. Просто его нет нигде… — Чимини! — окликает Сонгю с порога подсобки и подходит быстро, обнимает пацана, уводит к своей барной стойке. Юнги от хёнсанова пульта видит, как Сонгю достает из кармана пакетик с таблетками, сует в руки пацану, что-то говорит, озираясь, улыбается, треплет его по макушке. Пацаненок сует пакетик в карман, кланяется беспрестанно, что-то шарит в карманах, но Сонгю мягко останавливает его, берет за руку и слегка приобнимает за плечи. — С каких это пор Сонгю наркоту через малолеток толкать начал? — зло выдыхает Юнги.       Хёнсан пожимает плечами, мол, не мое дело.       Юнги почему-то очень погано в груди от этой картины. И он медленно пробирается к барной стойке, тянется за стаканом, набирает себе воды. — Спасибо, хён, — бормочет малолетка, снова кланяется и ушмыгивает между столиками к выходу. — Ого, Сонгю, — недобро хмыкает полушутя Юнги. — Контингент-то у тебя — все моложе и моложе. — Не суйся не в свое дело, Шуга, — бросает Сонгю резко и скрывается за стойкой.       А Юнги теперь интересно. И он следит за юркой фигуркой кенгурёныша, мелькающей ближе к выходу, и неожиданно сам для себя идет следом.       На мокром тротуаре (жаль, что не от дождя, а от всякой пролитой пакости) пацаненок шнурует кроссовки, присаживаясь на одно колено, и Юнги молча, с порога, наблюдает, прикуривая сигарету. — Не рановато тебе наркотой торговать? — спрашивает он мрачно, и пацаненок вздрагивает, теряет равновесие и ударяется коленом о тротуар. Потом видит Юнги, вскакивает, потирает коленку и отворачивается. Что-то соображает у себя там в голове, потом решает не отвечать. Натягивает на голову капюшон и зыркает по сторонам, оглядывая пути к отступлению. — Осторожно, малой! — Юнги оказывается рядом прежде, чем пацан набирает скорость, и тому приходится затормозиться, потому что Юнги цепляет его за капюшон и сдергивает ткань с лохматой макушки, — Я вопрос задал.       От взгляда, которым окидывает его этот ребенок, у Юнги почему-то мороз по шкуре: бездонное мокрое озеро, в котором испуг перемешан с досадой и какой-то совершенно недетской грустью. — Отпустите меня, пожалуйста, — просит мальчишка и пытается выкрутиться. — Пожалуйста.       Юнги не ожидал, что у пацаненка слезы польются из глаз так сразу и таким водопадом: как будто кто-то заслонку с плотины выдернул. И ему не по себе, но тут вопрос принципиальный: дети не должны иметь дело с наркотой ни в каком виде. Взрослые — хуй с ними, если мозги набекрень сами по себе, чего их воспитывать? Поздно уже. Но дети… — Ребенок, — начинает он мягко. — Да не ребенок я! — фыркает пацан неожиданно зло и выкручивается все-таки, отскакивает на безопасное расстояние и- секунда — теряется между домами. — Блять!       Юнги досадно. И глаза эти, полные жгучего слезного блеска, тревожат до тошноты.

***

      У Хосока лицо светится в режиме нон-стоп, он не может сам себя угомонить, как ни старается. — Ты же помнишь, да? — он егозит по сидению стула, ерзает, смотрит на часы в телефоне через каждые полминуты и бурно возмущается, почему время движется так медленно. — Что мы сегодня идем помогать Чонгуку с физикой, помнишь, да? — Мы идем? — Намджун ехидно усмехается. — А ты-то зачем? Я же помогать буду… — Я должен проконтролировать, — рычит Хосок. — Я должен…. — Так, только не говори, что ты запал на этого мелкого… — О, боже, конечно, нет! — Хосок почти сползает под стол в порыве праведного возмущения. — Что значит «запал»? Где только слово-то такое нашел! «Запал»… Ничего я не запал… Я втрескался в него по самые гланды как малолетка, «запал» — это сильно мягко сказано! Намджун смеется, но видит в окно, что младшие курсы уже отпустили с занятий, наверное, у них была физкультура, и уже готовится пошутить, что мокренький потненький Чонгук уже весь к услугам Хосока, но натыкается на мечтательный взгляд своего друга в окно, и почему-то шутить передумывает. В лице Хоби столько нежности, что ее страшно спугнуть, потому что она делает обычно подвижное лицо друга внезапно таким красивым, таким трогательным и надломленным, что с таких лиц, наверное, пишут самые прекрасные портреты. — И что ты будешь делать? — интересуется Намджун. — Как будешь завоевывать сердце принцессы? — Ну, — Хосок хитро помигивает. — обращусь за помощью к его другу Тэхёну. — И что ты за это ему будешь должен? — Я возьму его в свою танцевальную группу… — У тебя же нет мест! — Намджун даже чуток приподнимается над стулом от возмущения, и препод у доски с интересом смотрит на него поверх очков в ожидании бесплатных зрелищ. Но Намджун садится обратно. — Ты же не взял меня, потому что у тебя «нет мест». — Джуни, родной, — Хосок краснеет, утыкается в рукав своего батника и смеется. — Ты неуклюжее животное, для тебя в моей танцевальной группе никогда не будет свободных мест, даже если там останусь один я. Мы же уже пережили этот вопрос. А Тэхён гибкий и талантливый, для него место есть. Тем более, что он поможет мне с Чонгуком. — И как же он будет тебе помогать? — интересуется Намджун. — Ну, к примеру, попросит меня сводить их с Чонгуком в парк развлечений на выходных… — И почему они не могут сходить туда сами, без тебя? — ехидничает Намджун. — Потому что Тэхён хочет, чтобы их сводил туда я! — отрезает возмущенно Хосок. — И поэтому поводу мне нужно срочно занять у тебя денег. Или я могу пригласить тебя с нами, если ты обязуешься все оплатить. — Ты — отвратительный друг, — вздыхает Намджун. И протягивает свою кредитку, — Ты же не любишь парки развлечений, Хоби. Тебя укачивает почти на всех карусельках… Хосок отмахивается и снова влипает в телефон.

***

— Давай, так! — присаживается Сокджин на подлокотник кресла и кладет Чимину руку на плечо, — Судя по тому, что мы с тобой видели на записи видеокамеры, этот Ким Намджун топтался на нашем пороге в прошлый раз минут двадцать, пока решился все-таки не входить. Или не решился все-таки входить — не знаю, что там у него на уме, это тебе виднее. — Не решился, — смеется Чимин, сужая глаза до щелочек и смешно потряхивая челкой. — Ну вот, тем более, будем решать проблемы по мере их поступления, — кивает Сокджин. — Чем больше он будет вот так назначать сеанс и убегать, тем лучше для нас: все-таки, предоплата — великая вещь! Если же он все же решится, то остается только надеяться, что мы обойдемся малой кровью. Не хочу думать о самом плохом… Может, к тому времени и дядя приедет? — Так и не звонил? — грустно морщит нос Чимин. — Нет.       Со стороны спален раздается шорох, потом стоны, переходящие в крики. — С каждым разом действие лекарства все короче и короче, ты заметил? — оборачивается на дверь, ведущую в спальню, Чимин. — Если бы не твои травы и эти таблетки, я вообще не знаю, что бы мы делали, да?       Сокджин ходит по кухне спокойно, открывает дверцы шкафа, достает бумажные пергаментные кулечки, от которых сразу рассыпается по кухне терпкий травяной запах. Привычными движениями что-то толчет в тяжелой каменной ступке, щелкает кнопкой электрического чайника, включает в розетку электрогриль и кидает на ребристую поверхность несколько толстых корешков. — Ты уже добавляешь мак? — Чимин внимательно следит за его движениями. Ловит на себе смущенный взгляд Сокджина. Ну, конечно, об этом не стоит говорить вслух. — Прости, хён. Тебе приходится из-за меня… Если бы я… — Остановись! — Сокджин резко разворачивается и хлопает ладонью по столу. Потом сам пугается своего всплеска и медленно выдыхает. — У меня всегда был выбор. И я обещал тебе сделать все, чтобы и ты свой выбор сделал сам. У тебя есть время до приезда дяди, и я своих слов назад не возьму.       Чимин вздрагивает от стука, его глаза наполняются слезами так быстро, что строгость на лице Сокджина сменяется беспокойством, он присаживается на пол, обхватывает ноги Чимина руками, утыкается ему в колени и говорит тихо-тихо, так, что за нарастающими со стороны спальни криками — грудными тяжелыми страшными криками психически нездорового человека — его почти и не слышно: — Мы с тобой как мост да Винчи, Чимини. У нас нет с тобой ни одного гвоздя, ни одного крепления, нам с тобой никто не поможет, если мы сами не будем держать друг друга. Мы «сами собою образовываем свои устои» и не можем никому доверить делать это за нас. Поэтому успокойся. Я буду делать то, что должен делать, так долго, пока смогу оттягивать момент. Но когда этот момент настанет, ты должен будешь принять решение.       Чимин кивает, утыкается подбородком в макушку хёна и вздыхает так тяжело, что у Сокджина сердце разрывается, ему кажется, он почти физически чувствует это: как слабая и трепетная мышца внутри него расползается по швам. — Я уже многое умею, малыш, — почти шепчет он, и под его дыханием согревается и намокает тонкая ткань домашних спортивных штанов брата. — Но я не буду тебе врать: ты, если захочешь, сможешь в тысячу раз больше. Ты же знаешь, правда? Ты тоже читал то письмо. Тебе нужно только решиться. Или решить, что тебе это не нужно. Просто делать выбор. И все. Не думать о том, что зависит от твоего выбора в жизнях других. Ты должен сделать выбор для себя.       Чимин сглатывает, кивает.       Сокджин поднимает голову, обхватывает щеки брата ладонями и пристально, долго смотрит ему в глаза. Потом говорит еле слышно, но твердо так, что сталь в его голосе полосует по застоявшемуся кухонному воздуху: — Но ты должен всегда помнить одну вещь: какое бы решение ты ни принял, мы справимся. Слышишь? Что бы ты ни решил, какие бы доводы ни приводил тебе дядя, как бы он тебе ни угрожал, чем бы он тебя ни шантажировал, я всегда буду на твоей стороне.

***

      Находиться рядом с Юнги невыносимо — Намджун показывает это всеми доступными ему способами: глаза бегают, пальцы мнут рукава, а ямочки на щеках исходят красными пятнами смущения. Давнее, почти уже уснувшее чувство в последнее время как-то странно активизировалось, будто расцвело под кожей, и Намджун снова превратился в глупого влюбленного подростка, каким был много лет назад, и все те чувства, которые тогда разъедали душу, вдруг напомнили о себе и дали понять, что они никуда не делись. Просто дремали. А тут вдруг вернулись, но вместе с утробной злостью, с обидой на Юнги за то, что, вот, прошло много лет, а Юнги так и не разглядел в Намджуне хоть чего-нибудь, что можно было бы полюбить.       Намджун не знает, почему это случилось вдруг и сейчас: просто однажды вот так же, за работой в студии, посмотрел на Юнги и задохнулся от восторга: какой он красивый! Какие тонкие линии у его лица, какой загадочный блеск у его глаз, какие сексуальные хрипы проскакивают в его голосе… — Короче, вроде, они согласились, — Юнги отхлебывает кофе аккуратно, тонкие пальцы чуть сжимают картонный стаканчик, а на губах остается тонкая полоска молочной пенки. — Но просили что-то поконструктивнее написать… — Это… — Намджун резко вдыхает и нервно теребит листки блокнота, мелко исписанные текстом. — Я… Им не понравилось, что я написал? — Не понравится, — кивает Юнги. — Они моих текстов даже не слышали, — вскипает Намджун и краснеет еще больше. — Я слышал, — говорит Юнги равнодушно. — И они им не понравятся. — Почему? — у Намджуна пальцы дрожат, и он инстинктивно прижимает листки к животу, а в глазах закипает влага.       От кого угодно! От кого угодно он мог бы выслушать такое о своих выстраданных стихах, о своих переполненных болью битах, но только не от Юнги. — Понимаешь, твои тексты… — начинает Юнги осторожно. «Они о тебе» — мысленно добавляет Намджун и отводит взгляд, не в силах встретиться с глазами, полными щадящей тактичности. — …они немного… «Они все о тебе» — всхлипывает Намджун где-то там, глубоко внутри, давит горлом подступающий комок. — …все эти пиздострадания… «В них — моя кровь за каждой строчкой, за буквой каждой, ты, мудак!» — он почти кричит мысленно, ломается снова. — …и все эти «люблю-паровоз куплю» … «Это тебя я люблю в них, тебя, господи!» — Намджуну кажется, что от каждого слова Юнги действительность размывается, потому что больно, потому что каждое слово — как десятитонная бетонная плита снова и снова давит, прихлопывает, растирает его в месиво. — …и это не модно сейчас, не в тренде, и никому не нужно… «Я жить без тебя не могу! Не нужно… Как же так?» — Намджун встает резко и отшвыривает листы в сторону. — Слушай, Джун, серьезно… — Юнги тоже встает и протягивает руки, пытаясь успокоить, — я еле договорился, ну, правда…       Намджун уже ничего не слышит. Он перехватывает руки Юнги и резко, с силой, толкает его к стене, прижимает, нависает и вдруг замирает, вдыхая носом еле слышный запах: лавандовый шампунь, смешанный с табаком и малиновой жвачкой. И немного запаха дорогого алкоголя — так, для равновесия. Тот самый лавандовый шампунь, которым пахнет теперь подушка Намджуна, комната Намджуна, весь Намджун изнутри. — Серьезно? — он почти рычит, прижимая Юнги спиной к штукатурке. И вдавливает свои губы в его лицо, агрессивно, беспорядочно, слизывает с его губ слова, впивается, впаивается.       Юнги упирается руками и с неожиданной силой отпихивает, отдирает его от себя, дышит тяжело, зло, нервно. — Да отъебись ты от меня уже!       Намджун отступает, закрывает лицо ладонями. — Да в конце-то концов, Джун!       Плечи Намджуна сотрясаются, слез нет, только рыдания — сухие, яростные, разрывающие изнутри грудную клетку, саднящие. — Джуни, послушай, — Юнги стоит, опустив руки, просто смотрит.       Потом обнимает Намджуна за плечи, усаживает на диван и пытается заглянуть в лицо, в которое все еще впиваются растопыренными пальцами ладони. — Джуни…       Джун затихает, но рук от лица не отнимает. — Мы же обсуждали это с тобой много раз уже… — устало вздыхает Юнги. — Ты мне друг, и… — Я не могу… — тоскливо хрипит Намджун и опускает голову низко-низко, но еще ниже опускает сам себя в своих собственных глазах этим признанием — в который раз. — Я не могу… я думал, я забыл, успокоился… но я люблю тебя и… — Мы уже обсуждали это, — строго говорит Юнги.       Намджун, наконец, поднимает глаза. — Твои чувства… — Юнги осторожно подбирает слова. — Они… ценны для меня… очень, ты знаешь. Но я не могу… не могу… ответить тебе на них, понимаешь?       Намджун дышит коротко, рвано, поверхностно. — Ты не даешь мне и шанса, — шепчет он. — Нам было так хорошо вместе, почему ты не даешь этому шанса? — Нам было хорошо вместе всего один раз, Джун, давай, будем честны друг с другом. Это было по пьяни, это был один раз, и это было случайно и больше не повторится. Это был просто секс, Джуни, ну, правда…       Намджун откидывается на спинку дивана, поднимает лицо, упирается взглядом в потолок. — Это для тебя это было просто секс, — говорит он так печально, что Юнги даже немного смешно: весь этот трагизм в его голосе такой юный, такой максималистичный, будто и не было всех этих лет после той неосторожной ночи, будто Джун так и остался в своих далеких шестнадцати, когда кажется, что все, что происходит, — это навсегда, а если не навсегда, то и жить незачем. Остался или снова вернулся. Зачем-то… — Ну не люблю я тебя, понимаешь? — говорит Юнги мягко, как может. — Не люблю. И спать с тобой я не буду никогда, понимаешь?       Намджун вздрагивает, съеживается. — Мы дружим с тобой уже так много лет, — Юнги ерошит его волосы, но Намджун упрямо, резко убирает голову, и ладонь Юнги повисает в воздухе. — И твоя дружба — это самая ценная для меня вещь в мире. Давай, не будем рушить ее из-за одного… — Да пошел ты! — Намджун отпихивает его и бьет кулаком в диван. — Значит, так, — Юнги делает несколько шагов к двери и оборачивается, — Мне все это надоело! Вся эта бесконечная жвачка из признаний и оправданий, которой нет конца и края… Это уже просто отравляет мне жизнь, Ким Намджун! Не дает спокойно дышать без оглядки на то, ранит мой неосторожный вдох чувства твои или нет. Мне надоело быть толерантным, ну, правда. Я тебя не люблю и с тобой я не буду. Это точка.       И выходит, мягко прикрыв за собой дверь. — Ну, это мы еще посмотрим, — зло бормочет в закрытую дверь Намджун.