Ку

      Закрывая глаза, он «видит» гораздо больше.       Обостряется слух. Тихий шорох листвы, прочесываемой легким августовским ветром, отрывистый треск рассохшихся от старости деревьев, еле уловимое журчание леденящего ручья в отдалении, редкое пение птиц. Усиливаются и запахи. Терпкость влажного мха под скалистым навесом, удушливая сладость перезревшей клюквы в низинах, легкие ноты умирающего цветения на речном берегу. И, наконец, повышается чувствительность прикосновений. Влажные комья жирной земли, извилистые, слегка шероховатые сухожилия древесных корней, мраморно-холодная гладкость каменных выступов.       Он сидит так, не шевелясь и не открывая глаз, долгие минуты, поглощая звуки, ароматы, ощущения, сливаясь с лесом, природой и самим мирозданием. Дыхание замедляется, голова очищается от ненужных мыслей, а тело постепенно превращается в уступчивую, эластичную глину, готовую принять любую форму по желанию хозяина.       И как только до невероятно чуткого слуха доносится безошибочно узнаваемый шорох, глаза тут же распахиваются, и легко и молниеносно наведенный ствол охотничьего ружья запускает патрон в появившегося на поляне впереди олененка. Ничего не подозревающее животное не успевает даже среагировать на звук, как оказывается отброшено на землю мощным выстрелом прямо в голову.       Опустив и перекинув ствол за спину, Ривай поднимается с колена и неспешно шагает к своей добыче. Вытащив широкий, потемневший от времени, но всё такой же острый нож, ловким движением делает прокол в нижней части шеи, чтобы выпустить кровь, а затем аккуратно извлекает лезвие, стараясь не испортить шкуру. Свежует и потрошит на месте, не желая разводить ненужную грязь дома и привлекать запахом падали местных хищников. Щедро посыпав мездру шкуры[1] заранее подготовленной солью, Аккерман осторожно складывает её в четыре раза и убирает в сумку. Закончив, укладывает тушу в холщовый мешок, перевязав веревкой горловину вокруг торчащих копыт, закидывает добычу за спину и шагает в сторону дома.       На юге штата Миннесота Ривай жил уже как десять лет. Эмиграция из Священной Империи[2] не имела цели обогащения, спасения от тюрьмы или жажды приключений. Ривай просто бежал. Бежал от воспоминаний и потерь. Родная мать, лучшие друзья, товарищи по армии. Казалось, что уродливые шрамы, обезображивающие лицо, прошили насквозь и душу. Они нестерпимо зудели и ныли, вызывая жгучее желание пустить себе пулю в лоб. Но ради памяти людей, что жертвовали собой для его спасения, что умирали во имя его будущего, он продолжал жить и мучительно пытался отыскать в этом хоть какой-либо смысл.       Поэтому когда полный энтузиазма и планов торговец, навестивший его лавку в Берлине, предложил последовать за ним в колонии, в только что отошедшую к Великобритании Миннесоту[3], Аккерман, особо не размышляя, согласился. Спать под собственным прилавком на истончившимся тюфяке из-за того, что просто не мог оставаться в их семейном доме дольше, чем на пару часов, давно невероятно осточертело.       И вот так на корабле мистера Смита он прибыл в Новый Свет, на который в тайне даже от самого себя возлагал большие надежды. Его новый «друг» выделил ему небольшой участок земли на берегу Миссисипи и прислал пару рабочих, с которыми Аккерман за месяц выстроил аккуратный дом в две комнаты и, что гораздо важнее, причал, к которому могли приставать торговые и пассажирские лодки. В этом и было основное поручение мистера Смита к Риваю — поддержание освоения речной транспортировки строительных материалов, продовольствия и других ценных грузов с уже более или менее освоенных южных земель на по-прежнему дикие северные. Аккерман стал одним из нескольких дюжин людей, поддерживающих важнейшую транспортную «артерию» Нового Света. Только если «пришельцы» из Европы в основном селились семьями или хотя бы небольшими общинами, то Ривай настоял на абсолютном уединении. Ближайшими к нему соседями стали ещё одни немецкие эмигранты, Рейссы, чей отец управлял довольно крупным в своих масштабах поместьем, расположенным в двадцати милях от жилища Аккермана.       Первый год был самым тяжелым. Да, рабочие Смита помогли построить дом и причал, но навес для дров, сарай и погреб для хранения продуктов, загон для скота и лошадей ему пришлось возводить в одиночку. Благо, как мрачно усмехался мужчина, надрывая спину и утирая крупные капли пота со лба и шеи, больше здесь заняться было нечем.       Он научился мастерить мебель, и дом обзавелся грубо, но добротно сделанными столом и парой стульев, низкой кроватью с покрывалами из шкур и овечьей шерсти, простым стеллажом в пять полок и маленьким шкафчиком для посуды. В углу кухни Ривай не без труда, но всё же сложил вместительный, крепкий очаг, в котором мог готовить еду и подогревать воду для купания в лохани.       Пришлось ознакомиться и с принципами садоводства и фермерства. Сколько раз он яростно растаптывал увядшие ростки и ужинал крохотными зеленоватыми картошинами не поддавалось никакому счёту. Но прошло несколько лет — и на столе Аккермана, помимо наконец-то прилично выглядящего картофеля, появились сахарная свекла и даже кукуруза.       Вдыхая утренний свежий воздух, привычно прохладный для здешних мест, Ривай неспешно пробирается сквозь лесные заросли, и вот, спустя полчаса, впереди уже можно разглядеть то место, что он не без удовольствия и некой гордости зовёт своим домом. Несмотря на отсутствие хозяина, там всё так же кипит жизнь. С заднего двора, невидимого глазу, доносится блеяние овец и отрывистое пофыркивание недовольной таким шумным соседством лошади. Слева у входа под навесом хозяйственной пристройки с аппетитом жует сено пятнисто-бурая корова. С ней Аккерман долгое время совсем не мог поладить, всерьёз размышляя над тем, что вместо бурёнки ему продали упрямую ослицу, никак не желающую идти на контакт с новым хозяином. Но, как уговаривал себя сам Ривай, всему нужно время. И теперь он частенько баловался наваристой кашей на завтрак, стаканом тёплого молока перед сном и даже более или менее сносным домашним творогом.       Рядом с пятнистой упрямицей копошится парочка свиней с выводком поросят, тут же приветственно повизгивающих хозяину в ожидании своей порции отрубей и пары грубоватых, но добродушных присказок. Хмыкнув неуёмной радости чумазых пятачков, Аккерман проходит в сарай, где оставляет добычу и ружье, а затем направляется к небольшой бочке во дворе, чтобы смыть кровь и грязь с рук и лица.       Каждый день был полон различных забот и обязанностей, но Риваю искренне нравилась такая жизнь. Нравилась эта смертельная усталость после дня, проведенного за охотой, работой на огороде, готовкой, выпасом коровы, лошади и пугливых овец. Он обновлял ограждения, латал крышу и навесы, мастерил загоны для расширения хозяйства, мечтая по весне заняться разведением тягловых лошадей. Варил варенье из собранных в лесу ягод, сушил грибы и различные травы для чая и приправ. Рискуя, добывал мёд у диких пчёл, получая там же и воск для свечей. Научился плести корзины, в которых теперь надежно и долго хранились корма для животных, картофель и другие продукты.       Вся эта бесконечная канитель физического труда, рабочих обязанностей и бурной деятельности по хозяйству позволяли мужчине забыть о том, кем был до этого и через что прошёл. Каждый вечер, абсолютно выжатым падая на постель, он забывался крепчайшим сном, в котором, хвала небесам, его не преследовали мучительные и болезненные образы прошлого. У него просто не было сил для тоски и воспоминаний.       Ривай успевает лишь скинуть охотничье пальто и поставить чайник на тлеющие после приготовления завтрака угли, когда слышит звон колокола на причале, означающий подготовку провианта, заполнение бумаг, возможно, передачу посылок, а с недавних пор — и торговлю. Ведь окончательно освоившийся Аккерман теперь мог продавать добытые на охоте шкуры, мясо и рога. Продавал и еду — молоко, бекон, варенье, кое-какие овощи, — что служили лодочникам неплохим подспорьем для дальнейшего пути.       Накинув чистый камзол, Ривай берёт флягу воды и небольшой мешок яблок, зная, как голодны люди после переправы, и шагает к причалу, размышляя о том, как медленно, но верно становится настоящим отшельником. Скучал ли он по человеческому общению? Сложно сказать наверняка. Раз в месяц его навещал Смит, дважды — мистер Рейсс. И этих нескольких часов неспешных разговоров за кружкой крепкого вина вполне хватало, чтобы в одиночестве проводить всё остальное время.       Выбираясь в ближайшие города, Аккерман, помимо кухонной утвари, лекарств и прочих необходимых по хозяйству мелочей, покупал книги, что скрашивали вечера не хуже задушевных бесед. Он и не знал, что любит читать — в прошлом, о котором вспоминать не хотелось категорически, читал он редко и лишь по указке меламеда[4] да собственной матери, предпочитая проводить время с пользой и удовольствием на свежем воздухе и в компании друзей. Теперь же он смог по-настоящему оценить мудрость своего учителя, нередко называвшего книги «лучшими собеседниками».       Спускаясь к причалу, Ривай видит длинную лодку с шестью пассажирами, заполненную бочками и грубо сколоченными ящиками.       — Добрый день, сэр! Позвольте представиться, я — Жан Ламбер, — снимая шляпу и протягивая руку, с явным французским акцентом приветствует грузный мужчина, уже успевший перебраться на берег. — Мы везём разные соленья и дубленую кожу в долину Ред-Ривер.       Взгляд гостя невольно задерживается на изувеченной шрамами правой стороне лица хозяина причала. Аккерман уже привык к подобному бессознательному любопытству — абсолютно все люди при встрече с ним первым делом видят именно рубцы, чуть не лишившие его зрения на один глаз и сильно исполосовавшие щеку. Поэтому, попросту игнорируя такую невольную бестактность, приступает к своим прямым обязанностям.       — Приятно познакомиться, мистер Ламбер, — отвечает он на рукопожатие. — Меня зовут Ривай Аккерман. Вот, прошу, чистая вода и немного яблок, — добавляет, протягивая незамысловатые угощения. — Если вам позволяет время, я могу накормить вас и ваших людей горячим обедом.       — Ох, благодарю, мистер Аккерман, — неловко проморгавшись, с явным сожалением в масленых глазах говорит мужчина, — но мы и так едва поспеваем в срок. Нам нужно как можно быстрее пополнить запасы воды, продовольствия, проверить состояние лодки и снова в путь.       — Хорошо, — привыкший и к таким ситуациям Аккерман тут же проводит краткий инструктаж: — Прямо по этой тропинке вы выйдете к чистому ручью, там есть небольшая кадка, чтобы черпать воду. Вот в этом ящике, — указывает на край причала, — несколько мотков веревки, если будет необходимо. А вы, мистер Ламбер, возьмите с собой человека и пойдёмте за мной.       Француз кивает своей команде, раздавая поручения, и вместе с ещё одним лодочником шагает за Риваем.       — Я впервые в этих краях, — заводит беседу Ламбер, с трудом подстраиваясь под легкую походку Аккермана, — ну, впрочем, вы и так это знаете. Мистер Смит сказал, вы здесь уже много лет…       — Да, десять.       — И как река? Достаточно ли она безопасна выше? — в голосе лодочника легко улавливаются волнение и предвкушение приключения одновременно.       Все колонисты были такими — полными тревоги, сомнений, но при этом жадные до всего нового, неизведанного и опасного.       — Сейчас — вполне терпима, — со знанием дела отвечает Ривай, приближаясь к сараю с запасами. — Лодочники пользуются Верхней Миссисипи где-то до начала ноября, пока река не замерзнет. А потом, в конце декабря, ставят сани прямо на лед и тащат их лошадьми с берега. Но это, — он усмехается, открывая засов, — предприятие для настоящих авантюристов и богачей — риск погореть и проиграть всё за раз чересчур велик.       — И чем же вы занимаетесь здесь, пока река стоит? — любопытствует француз, осматривая довольно просторную кладовую с небольшим люком в погреб и множеством стеллажей с ящиками, корзинами и холщовыми мешками.       — На пару самых холодных месяцев я перебираюсь в ближайшее селение, — Ривай достает несколько пустых мешков и собирает туда три банки варенья, дюжину початков кукурузы, маленький бочонок мёда и другую снедь, — с собой беру всех животных, кроме свиней — их пускаю на сало. А потом, когда теплеет, возвращаюсь сюда, вычищаю свой участок реки от попадавших за зиму ветвей, а иногда — и деревьев. Что-то чиню, латаю, готовлю землю к посадке овощей… — передав наполненные мешки помощнику Ламбера, Аккерман улыбается краешком губ: — Дел здесь всегда достаточно!       — И не скучно вам здесь одному, мистер Аккерман? — с неподдельным удивлением интересуется француз, следуя за хозяином в дом. — Столько времени без человеческих голосов вокруг, без бесед?       В голове Ривая возникает мрачная шутка о том, что одиночество успешно избавляет от кучи вот таких вот любопытных вопросов, но он оставляет её при себе и, пройдя в дом и запустив гостей, отвечает:       — Одному жить проще, мистер Ламбер. Ни за кого не надо переживать, волноваться, отвечать. Ни о ком не нужно заботиться…       — Но кто позаботится о вас, если что-то случится? — игнорируя обстановку жилища, недоумевает француз.       Хмыкнув и вытащив судоходный журнал, в котором велся перечень всех останавливающихся на его причале путешественников, Ривай говорит:       — Господь Бог, предполагаю? Либо помилует, либо приберет мою грешную душу…       — Вы — занятный джентльмен! — с некой толикой восхищения заявляет Ламбер, ставя подпись в книге, а затем интересуется: — Мистер Смит доверительно шепнул мне, что вы понемногу торгуете оленьей шкурой, это так?       — Да, так и есть, — кивает Аккерман и, быстро пройдя в заднюю пристройку, возвращается со своей сумкой: — Вот, только сегодня снял с молодого олененка, без единого изъяна.       — Прекрасно! — с каким-то детским восторгом в глазах говорит француз, осторожно осматривая свернутую шкуру. Затем, не оборачиваясь, бросает через плечо: — Саржа, расплатись… Вы примете ливры? А то эти проклятущие стерлинги…       — Да, всё в порядке. Мистер Смит любезно помогает мне разбираться с богатым многообразием денег в Новом Свете, — с усмешкой отвечает Ривай, принимая от второго гостя более чем достойную плату за провиант и добытую нынче утром шкуру.       — Ох, и не говорите, мистер Аккерман! — как соседская сплетница, начинает тараторить Ламбер, любовно прижимая к груди сверток с выгодной покупкой. — Неужели парламент не понимает, что своим решением просто-напросто встал на горло жителям колоний[5]?       — Они пытаются взять ситуацию под контроль, я думаю, — пожимает плечами Ривай, максимально далекий от политических интриг короны. — Люди здесь всё больше и больше отделяют себя от Старого Света — у парламента есть повод волноваться.       — В этом вы правы! Что ж, — начинает было Ламбер, по всей видимости, собираясь прощаться, но взгляд его внезапно цепляется за верхнюю полку кухонного стеллажа. — О, мистер Аккерман, не угостите ли вы меня стаканчиком? Я совсем продрог в пути!       Бросив взгляд через плечо, он подмигивает своему работнику, мол, «между нами», и добавляет:       — И моему другу, если можно?       — Да, конечно, мистер Ламбер, — проворно вытащив две кружки, Ривай щедро наполняет их довольно крепким вином до половины.       — А вы? — с довольной улыбкой принимая свою порцию, спрашивает француз.       — У меня ещё много работы сегодня, — вежливо отвечает хозяин дома, закупоривая и убирая бутыль на место, — голова должна быть ясной.       Гости делают первые глотки, с наслаждением смакуя, причмокивая и улыбаясь расползающемуся по телу теплу.       — Позвольте мне отблагодарить вас за эту милость, — добродушно говорит толстяк, вытаскивая из внутреннего кармана камзола небольшой бархатный мешочек. — Дело в том, что на континенте я был ювелирных дел мастером. Сейчас уже почти ничего не осталось, так, десятки безделушек… — высыпав содержимое на стол, он аккуратно перекатывает их ладонью, позволяя рассмотреть каждое своё произведение получше.       Аккерман внутренне усмехается. Надо же, какая скромность. Этих безделушек хватило бы, чтобы выкупить всю землю Рейссов, да еще бы и на бутылку выдержанного шотландского виски осталось.       — Благодарю, но украшения мне ни к чему, — с доброй ухмылкой отвечает Ривай. — Здесь, знаете ли, светских раутов не устраивают, а моим животным мой внешний вид не интересен…       — Не обязательно носить, — смеясь шутке собеседника, отмахивается Ламбер, — возьмите что-нибудь на память о нашем, как мне хочется думать, приятном знакомстве.       Аккерман, сдаваясь, качает головой и, слегка склонившись, рассматривает предложенные украшения повнимательней. Перед глазами сияют начищенными гранями перстни, броши, один медальон с розой из эмали, серьги в виде гроздьев винограда, несколько каплевидных кулонов и дюжина широких, плоских бусин.       — Вот эту можно? — указывая на одну из бусин насыщенно-синего цвета, испещренную причудливым узором более темных прожилок, с окантовкой из какого-то белого металла, спрашивает Ривай.       — Ах, турмалин и серебро, — широко, словно отец, гордящийся смышленым сыном, улыбается Ламбер и утвердительно кивает: — Прекрасный выбор, мистер Аккерман! Берите-берите! В знак моей безграничной вам благодарности!       — Это всего лишь стакан не самого лучшего вина, — убирая подарок в нагрудный карман, отмахивается было хозяин дома, но его перебивают:       — Как знать! Возможно, завтра я погибну на какой-нибудь переправе и, умирая, буду вспоминать этот самый момент, будучи абсолютно уверенным в том, что лучше вина я в своей жизни не пробовал, — неожиданно серьезно говорит француз и, сделав последний глоток, убирает остальные драгоценности и надевает шляпу. — Нам пора, мистер Аккерман! Спасибо за радушный приём, провиант и ценный товар! Саржа, возвращаемся к лодке!       Гости жмут Риваю руки и покидают дом. Выйдя на крыльцо, он провожает их взглядом и принимается за работу по хозяйству, лишь услышав звучный приказ господина Ламбера отвязать лодку.       Аккерман тщательно вычищает загоны свиней, обливая животных водой, и добродушно ворчит, когда они обрызгивают и его. Выводит на соседнюю поляну корову и овец, привязывая их на длинные веревки и давая возможность вдоволь попастись. Рубит дрова на несколько дней вперёд, складируя их в защищенный от сырости ящик, а затем ставит на печь котелок для готовки обеда. Накормив себя наваристой овощной похлебкой и оставив корма для всех животных, берет ружье, мешки и, взобравшись на оседланную лошадь, неспешной рысью направляет её в лес, чтобы проверить расставленные силки.       Дичь здесь была разнообразной, жирной и строптивой, сотни раз ломая ловушки Аккермана или вовсе ускользая прямо из рук. Но с годами он наловчился изготавливать незамысловатые, но довольно прочные силки, заманивающие упитанных зайцев, разных птиц, большинство из которых Ривай выпускал, бегло зарисовав в свой небольшой альбом наблюдений, а иногда — даже белок.       Лошадь уверенно ступает по извилистой тропке, перешагивая торчащие корни деревьев, обходя пеньки и гряды валунов. Аккерман невольно прикрывает глаза, наслаждаясь приближающимся вечером. В такие минуты он чувствует что-то отдаленно напоминающее умиротворение и покой. В такие минуты он даже может сказать самому себе, что счастлив.       Из размышлений выдергивает звук какого-то копошения. Открыв глаза и отыскав источник шума взглядом, Ривай видит, что это трепыхается попавшая в одну из его ловушек птица. Он слезает с лошади, привязывает её к дереву и, взяв свою седельную сумку, подходит к силкам. Под небольшой плетеной клеткой круглой формы сидит маленькая птичка неизвестного ему вида и время от времени взлетает и мечется из стороны в сторону, пытаясь выбраться.       — Не бойся, — тихо говорит Аккерман, вытаскивая небольшой узелок с ягодами, — я не причиню тебе вреда.       Он осторожно высыпает горстку ягод через прутья, и его маленькая пленница, с опаской осмотрев угощение, всё же подходит к ним и начинает клевать.       — Вот и молодец, — с легкой ухмылкой шепчет Ривай, доставая блокнот и небольшой кусочек угля — раскрасит рисунок он позже, с помощью собственноручно приготовленной темперы.       Это увлечение появилось ещё во время походов недавней войны[6]. Аккерман начинал с карт местностей, отмечая ручьи питьевой воды, лесные рощи для укрытия, позиции противников, деревни, укрепления… А потом начал зарисовывать сценки их солдатского быта. Привалы у костра, ночевки в оврагах, коллективное сочинительство писем родным, купание лошадей, чистка орудий. Рисовал и портреты — сослуживцев, пленных, жителей деревень, в которых они останавливались передохнуть и пополнить запасы. В одном из селений местный священник даже попросил оставить небольшой набросок их скромной церкви, назвав это «Божьим даром». Ривай относился к своим способностям проще, хоть товарищи по оружию не уставали хвалить его работы и просить выполнить и их портрет, чтобы они могли отправить семьям.       Вспомнив об этом, Аккерман еле заметно хмурится. Думать о том, как много незаконченных портретов осталось в альбоме, так как заказчики не дожили до их завершения, не хотелось. Слишком молодые, слишком живые…       Голоса, раздающиеся со стороны реки, отвлекают Ривая от рисования. Спешно убрав блокнот и выпустив птицу, отвязывает лошадь и осторожно шагает в сторону шума. Подойдя чуть ближе, он раздраженно вздыхает, узнавая наречие — это были его не самые простые в плане коммуникации соседи из племени сиу. Нет, стоит признать, что они, хоть и были достаточно воинственными и относились к колонизаторам, как к нежеланным чужакам, но таких проблем, как, например, те же чероки, не создавали. К тому же, в последние годы они переживали не самые приятные столкновения со своими соседями, вроде кри и оджибве, которые, получив оружие через контакты с европейцами, начали активную и жестокую борьбу за территории[7]. Поэтому сиу живущих вдоль реки поселенцев не трогали, лишь изредка наведывались к воде, купая там лошадей, совершая какие-то обряды и снова исчезая в лесах.       К Риваю местное племя относилось, вроде как, дружелюбно. А связано это было с чистой случайностью десятилетней давности. Тогда Аккерман ещё даже не имел крыши над головой, проживая с двумя другими работниками в хлипких, сырых шалашах и пытаясь в рекордные сроки возвести пригодное жилище. Как-то утром он пришел на реку, чтобы умыться, набрать воды в флягу и вернуться к строительству, и там, на берегу, увидел несколько детей из племени сиу. Мальчишки ныряли с небольшого выступа, выполняя разные трюки, и один из них едва не утонул, зацепившись ногой за торчащие из илистого дна корни. Ривай его спас и отнёс в племя, за что вождь подарил ему перо, назвав это «ку». Аккерман так и не понял, что это обозначало — видимо, спасение чьей-то жизни, — но подарок сохранил, положив на полку с книгами.       С тех пор Ривай неизменно чувствовал слежку за собой, слышал шорох неподалеку, видел скользящие фигуры, прячущиеся за деревьями, стоило только обернуться на шум. А иногда находил подарки на крыльце. Это были грубые наконечники стрел, кожаные браслеты с вырезанными на нём геометрическими рисунками, значения которых он не знал, индюшачьи перья, а пару раз — тыква и кабачки. Дарители никогда не выходили на контакт напрямую, и он решил оставить всё, как есть. К тому же, около пяти лет назад исчезли подарки, а вместе с ними — и слежка. Аккерман лишь вздохнул с облегчением.       Вслушиваясь в голоса, звучащие спокойно, но как-то чересчур сурово, Ривай пытается принять решение. Стоит ли идти, смотреть, что там у них происходит? Или отправиться своей дорогой, предоставив соседям самим решать их проблемы? И он уже было решает повернуть в глубь леса и проверить остальные свои ловушки, как вдруг слышит всплески воды и гораздо более грубо звучащие реплики.       Там явно что-то происходит.       Мысленно выругавшись на собственное неуместное любопытство, Аккерман как можно более бесшумно шагает в сторону реки. Почти выйдя на берег, прячется в надежном укрытии из пышных кустов и осторожно выглядывает сквозь ветви, пытаясь понять, что происходит.       На берегу, а точнее, уже по колено в воде, стоят трое мужчин из племени сиу. Двое из них — в полном облачении — рубахи с бахромой из игл дикобразов и леггины[8] из оленьей кожи — и вооружении — с дубинками в руках и луками за спиной. На головах — толстые чёрные косы с кожаными полосками, украшенными разноцветным орнаментом. Третий участник — совсем молодой, чуть старше двадцати лет, облачен в одни лишь штаны. Волосы у него непривычно короткие, с двумя тонкими косичками за левым ухом, кончиками едва достающими до ключицы, с которых свисают пучки перьев. На шее висит толстая верёвка с крупным овальным камнем. Он пятится назад в воду, что-то настойчиво говорит своим соратникам, а они, окружив, видимо, пытаются утащить его куда-то за собой.       Аккерман не знает, имеет ли право вмешиваться. Скорее, конечно же, нет. Это дела племени, дела их народа. Он ведь не знает ни их языка (лишь пару фраз), ни обычаев, ни повадок. Он не имеет права к ним лезть. Ему стоит уйти. Возможно, этот парень преступник, как-то оскорбивший честь своего племени, и теперь должен предстать перед судом и понести положенное наказание. Лезть к ним будет слишком опрометчиво и просто-напросто глупо.       Однако в тот момент, когда Ривай делает шаг назад, чтобы уйти, тот самый индеец вскидывает голову и встречается с ним глазами. Аккерман замирает, будучи не в силах шевельнуть даже пальцем. Да что там, просто моргнуть было бы сущим испытанием. И дело даже не в необычном, слегка раскосом разрезе с густыми чёрными ресницами. И не в самом цвете, который, за невозможностью описать словами, можно было лишь попытаться сравнить с ярью, малахитом или бирюзой, так и не решив окончательно. Дело было в том, как эти самые глаза смотрели на него, на Ривая. Как бы странно и глупо это ни звучало, но глаза смотрели так, будто он — единственный в этом мире. Будто, кроме них двоих, никого больше не существует. Будто Аккерман — это всё, что парню необходимо. Будто и нет на его лице безобразного, отталкивающего шрама, а во взгляде — горькой печати прожитых лет.       Это были самые странные мгновения в жизни Ривая.       — Хау! {Привет!}[9] — он выходит вперёд, высоко подняв руки, тем самым демонстрируя дружелюбный настрой.       — Нитиве хи?! {Кто ты такой?!}— тут же бросает один из взрослых, нацеливая лук на незваного гостя. — Воглака на! {Говори!}[10]       Медленно приложив руку к груди и не спуская глаз с двух враждебно настроенных мужчин, Аккерман вкрадчиво говорит:       — Кола, кола… {Друг, друг…}[11]       Молодой парень неожиданно свободно проходит между своими соплеменниками и шагает прямо к Риваю. Смотрит как-то странно — пытливо, любопытно, с непонятным страждущим отчаянием. Подойдя на расстояние вытянутой ладони, он останавливается и внезапно протягивает руку к лицу мужчины, отчего Аккерман непроизвольно дергается назад — он был не готов к такому проявлению «дружелюбия». Глаза молодого сиу тут же тускнеют, он слегка хмурится и отступает, словно бы обознавшись.       Два других индейца начинают что-то быстро, злобно бросать парню, кивая в сторону их поселения, на что тот лишь упрямо качает головой, тихо споря в ответ. Ривай не понимает ни слова и лишь переводит взгляд с одного говорящего на другого, невольно стискивая пальцы от растущего напряжения. Внезапно один из «надзирателей» чуть ли не кричит вполне понятное Аккерману: «Нунвэ!» {Да будет так!}[12] и, вскинув лук, целится точно в ноги юноши. Ривай, ни секунды не раздумывая, отталкивает индейца в сторону, получая прямо в бедро предназначенную ему стрелу, пробивающую насквозь.       — Чёрт! — сдавленно рычит он, неуклюже падая на спину.       Испуганный парень бросается к нему, плюхаясь на колени, а затем, обернувшись к двум другим индейцам, выдаёт отрывистую, слегка озлобленную речь, в ходе которой слушатели хмурятся, опускают оружие и недовольно поджимают губы.       Аккерман, морщась и тяжело дыша сквозь стиснутые зубы, невольно пытается усадить парня за своё плечо. Он и сам не может понять, почему защищает. Ведь и выстрел этот едва ли можно было считать попыткой убийства. Скорее, они хотели обездвижить парня и прекратить сопротивление.       Когда молодой сиу заканчивает говорить, двое «охранников» переглядываются, и один из них тихо, но с угрозой говорит что-то в ответ, заканчивая свою речь выразительным взглядом в сторону Ривая и знакомым любому человеку жестом перерезания горла. Не зря ведь племя сиу зовут «отрезающими головы». Парень напряженно хмурится, но всё же несколько раз утвердительно кивает, соглашаясь с какими-то условиями своих соплеменников. Ещё немного побуравив Аккермана и жмущегося к нему индейца недобрыми взглядами, старшие перебрасывают оружие за спину и не спеша уходят в лес.       Проводив их глазами, парень тут же обращает всё своё внимание к Риваю. Он что-то лепечет, осторожными, но при этом уверенными и решительными движениями обламывая наконечник и хвостовик стрелы. Аккерман вздрагивает, шипит, но в то же время не может не оценить четкость и деликатность стараний молодого индейца. Ухватившись за сильно укороченное древко, парень аккуратно приближает ко рту Ривая кусок стрелы с оперением, показывая, что его нужно сжать зубами.       — Дёргай уже, — бормочет Аккерман, прикусывая деревяшку и прикрывая глаза.       Парень кивает и, прижав одной рукой бедро мужчины, второй — одним плавным, не слишком быстрым, но и не чересчур медленным движением вытаскивает стрелу. Ривай громко стонет, чувствуя, как на язык попадают кусочки разгрызенной древесины и клочки перьев. Боль застилает глаза, вызывает жуткий шум в ушах и тошнотворное головокружение. Он, кажется, и правда теряет сознание ненадолго, ведь иначе почему этот парень склоняется над ним и что-то обеспокоенно тараторит, хлопая по щекам. С трудом приподняв голову, Ривай видит, что рана уже грубо перевязана какой-то тряпицей.       — Нужно домой… — тихо шепчет он, балансируя на грани реальности. — Там… лекарства…       Видимо, слово «дом» звучит для сиу знакомо и, пару раз кивнув, он тут же подхватывает Аккермана одной рукой под лопатки и осторожно, но довольно быстро поднимает на ноги. Мужчина сжимает зубы до скрипа, чтобы не издавать позорных стонов боли, и старается распределить вес между здоровой ногой и опорой в виде индейца. Сиу, в свою очередь, держит крепко, уверенно и, сосредоточенно нахмурившись, шагает вперёд. Ривай словно бы спит на ходу. Не замечает ни времени, ни препятствий, чувствуя своё тело удивительно лёгким и податливым. Лишь когда сквозь деревья показывается его дом, ощущает влагу на своём колене. Опустив голову, видит, что кровь, пропитав повязку насквозь, уже стекает в сапог, мерзко хлюпая в голенище. Его снова начинает тошнить, и он тормозит, тяжело опираясь на своего помощника.       Чернота, плотной завесой окутавшая его разум, кажется своеобразной милостью, забирая боль, страх и сожаления прошлого…

***

      Ривай медленно, но настойчиво пробирается сквозь туман небытия, словно пытается вынырнуть из толщи воды. Звуки доносятся до него, как через толстое стекло, глухие и неразборчивые. Это, вроде, блеяние овец, треск огня в печи и чьё-то бормотание. А ещё запах… пахнет как-то странно.       Медленно приоткрыв глаза, Аккерман видит собственный дом. Из окон не поступает свет, что свидетельствует о наступивших сумерках. Хотя, возможно, уже глубокая ночь? Он лежит на своей кровати в рубахе и брюках, а камзол с ружьем аккуратно висят на одном из стульев. В печи, и правда, горит огонь, над которым висит котелок с кипящим варевом внутри. Возле очага стоит небольшая деревянная кадка, в которой виднеются тряпки, перепачканные кровью.       Точно. Ведь он ранен.       Слегка приподнявшись на локтях, видит, что штанина разорвана, а на месте раны плотная, аккуратная повязка, сделанная из его простыни. Пошевелив ногой, Ривай тут же морщится от резкой боли. Вот же его угораздило!       Повернув голову в сторону, он натыкается на косвенную причину своего нынешнего бедственного положения. Парень сидит на полу, подмяв ноги под себя, а в руках зажат пучок какой-то травы, от которой тянется тонкая струйка белёсого дыма. Видимо, это и есть источник странного запаха. Индеец сидит с закрытыми глазами, и слегка пухлые губы без остановки бормочут какие-то слова.       Аккерман что-то слышал о различных обрядах племени сиу, но сам лично никогда не был свидетелем чего-то подобного. Возможно, парень молил своих богов об исцелении Ривая. А возможно, о мире во всём мире и жирном бизоне на охоте. Кто ж их разберёт…       — Эй, — нерешительно зовёт Аккерман спустя какое-то время, устав ждать окончания обряда.       Парень тут же распахивает глаза и, сфокусировав слегка мутный взгляд, проворно вскакивает на ноги, откладывая пучок травы в сторону и подходя к постели. По дороге подхватывает предусмотрительно наполненную кружку воды и осторожно подносит её ко рту Аккермана. Тот, бегло заглянув в посудину и вроде убедившись, что это просто вода, делает несколько глотков, а затем, благодарно кивнув, снова откидывается на подушке.       — Тониктика хи? [13] — взволнованно спрашивает индеец, отставив кружку и внимательно вглядываясь в лицо Ривая.       Дословного перевода мужчина знать не может, но догадывается, что речь о его самочувствии.       — Я в порядке, — медленно говорит он, — пиламайа {спасибо}[14].       Индеец кивает, присаживаясь на пол возле постели и слегка улыбаясь.       — Говоришь по-английски? — без особой надежды спрашивает Аккерман.       Парень, слегка нахмурившись, демонстрирует крохотное расстояние между указательным и большим пальцем.       — А понимаешь, что я говорю? — снова пытает удачу Ривай, на этот раз получая в ответ чуть более многообещающий жест рукой, мол, «более или менее». — Хорошо.       Он думает о том, что индейца нужно отправить к своим — неизвестно, что решат сиу, когда узнают обо всем произошедшем. Мужчине не хотелось бы, чтобы его дом и причал спалили из-за недопонимания. Но, с другой стороны, Рейсса не будет как минимум неделю, а может, и больше. Смита и подавно не стоит ждать раньше, чем через месяц. С такой раной Ривай едва ли сможет уверенно ходить к концу недели, кость, конечно, не задета, но плоть пробита насквозь, и восстановление потребует времени и, что самое главное, покоя. Но вдруг на днях приплывут новые торговцы? Как он сможет собрать им провиант с такой ногой? И что с хозяйством? С животными? Конец августа был временем, когда Аккерман собирал грибы и ягоды, делая запасы на зиму. Каждый день теперь был на счету.       Все эти мысли скорбной гримасой отражаются на его лице, пугая молодого собеседника.       — Нитаньян хи? {Ты в порядке?} [15] — осторожно спрашивает тот, рассеянно теребя свой кулон.       Ривай хочет было вывалить на него все свои беды и горести, попутно обвинив во всём этом и предусмотрительно опустив исключительно собственное неуёмное желание спасать и защищать, но из-за жеста индейца взгляд сам по себе цепляется за украшение на смуглой сильной шее. Камень действительно большой, практически с куриное яйцо. Он кажется белым, но прожилки внутри него переливаются всевозможными оттенками: нежно-розовый внезапно сменяется золотистым, а тот — небесно-голубым. Зрелище это завораживает, и мужчина неожиданно сам для себя спрашивает:       — Что это?       Парень слегка хмурится, а затем, проследив за взглядом Аккермана тыкает в кулон, мол, «это?».       — Да, — терпеливо кивает Ривай, — что это значит?       Украшения других сиу он видел, и чаще всего это были полоски кожи, расшитые бисером, украшенные чьими-то зубами, а порой и скальпами, что свидетельствовало о доблести и мужестве хозяина ожерелья.       — Ваган Танка[16], — говорит парень, и Аккерман, решив, что тот его не понял и представился, думает представиться в ответ, но вместо этого возвращается к делам насущным:        — Тебя ждут в племени? Дома?       Индеец какое-то время раздумывает, а затем отрицательно качает головой. Облизывает губы и с трудом выдаёт:       — Здесь… помогать.       — Мне нужно помогать, — Аккерман старается говорить как можно проще, — по хозяйству. С животными. Кормить, — имитирует прием пищи и питье, — поить, гулять… Понимаешь?       Сиу утвердительно кивает, и Ривай искренне надеется, что говорят они об одном и том же.       — Ещё есть работа там, у реки. Нужно помогать с лодками, — на лице собеседника проступает явное недоумение, и Аккерман устало чертыхается, пытаясь подобрать понятные слова. — Там… каноэ! Знаешь каноэ? Да! Лодка, каноэ. Приплывают с грузом, с людьми. Их надо накормить, — ему почти смешно от нелепого повторения жестов, — напоить, привести сюда. Сможешь?       В глазах молодого индейца сквозит лёгкая неуверенность, но кивает он всё с такой же готовностью и отчаянным желанием угодить. Это даже приятно. Он внезапно едва ощутимо прикасается к повязке на ноге Аккермана и шепчет:       — Пиламайа…       Собеседник кивает в ответ и решает наладить контакт.       — Я — Ривай, — говорит он, прикладывая руку к груди. — Приятно познакомиться с тобой, Ваган Танка.       Парень неожиданно широко и щемяще трогательно улыбается и повторяет услышанное так тихо, чувственно и сокровенно, что Аккерман чувствует, как мелкие мурашки бегут по спине:       — Ривай…       Прикрыв глаза, словно бы наслаждаясь моментом, индеец продолжает улыбаться, а затем, встрепенувшись и слегка подавшись вперёд, прижимает руку к груди собеседника:       — Ривай, — переложив руку себе на грудь, он несколько раз хлопает и добавляет: — Эрен…       Аккерман хмурится, а затем, повторив манипуляции руками и своё имя, осторожно прижимает ладонь к неожиданно горячей и приятной на ощупь коже парня и переспрашивает:       — Эрен?       Индеец улыбается ещё шире, и обнажившиеся в улыбке белоснежные зубы ярко контрастируют с загорелой кожей. Ривай рассеянно подмечает, что его неожиданный гость просто невероятно красив.       — Эрен, значит, — тихо говорит он, не отрывая озадаченного взгляда от непонятно чему радующегося парня. — Что ж, попробуем подружиться… _____________________________________________________ [1] Мездра шкуры — слой подкожной клетчатки на невыделанной коже, шкуре животных. [2] Священная Римская империя — надгосударственный союз итальянских, немецких, балканских, франкских и западнославянских государств и народов, существовавший с 962 по 1806 годы. [3] Речь идёт о 1763 годе, когда Миннесота была передана Великобритании по условиям Парижского договора (один из итогов Семилетней войны). [4] Меламед — учитель в еврейской начальной школе. [5] Весь разговор героев о валюте связан с декретом Британского парламента 1764 года, по которому запрещалось использование какой-либо валюты, кроме фунтов стерлингов. Из-за элементарной нехватки данной валюты для всех совершаемых торговых операций в Новом свете, в Североамериканских колониях Великобритании резко упал уровень жизни, что естественно вызывало недовольство у колонистов. [6] Речь идёт о Семилетней войне (1756-1763), но своё название она получила лишь в 1780-х годах, до этого называясь просто «недавней войной». [7] Начиная с XVIII века племена сиу постепенно вытеснялись своими соседями (кри и оджибве) на запад. [8] Леггины — две отдельные штанины, которые крепились к поясу наподобие чулков. К этому же поясу крепилась и набедренная повязка — длинный узкий кусок ткани, который проходил между ног и, пропущенный под пояс, свободно свисал спереди и сзади. [9] «Háu!» — (пер. с языка лакоты (дакоты)) «Привет». [10] «Nitúwe he?! Wоgláka na!» — «Кто ты такой?! Говори!». [11] «Kȟolá, kȟolá…» — «Друг, друг…». [12] «Núnwe» — «Да будет так». [13] «Toníkhetu he?» — «Как ты (себя чувствуешь)?». [14] «Philámayaye» — «Спасибо». [15] «Nitáŋyaŋ he?» — «Ты в порядке?». [16] «Wakȟáŋ Tȟáŋka» — «Великий Дух».