Ку

      Ривай просыпается от яркого солнечного света, назойливо бьющего ему прямо в глаза. Слышно переливчатое пение первых птиц, монотонная возня домашнего скота, тихое шуршание листвы деревьев и кустарников, слегка покачиваемых ветром.       Жмурясь и позевывая, он пытается сесть на постели, но рука неожиданно натыкается на что-то мягкое и густое. Это… это что, волосы?       Резко распахнув глаза, Ривай прямо под носом видит каштановую шевелюру, принадлежащую тяжелой голове, что уютно устроилась у него на груди. Почему он не проснулся от такого наглого вторжения раньше — тайна за семью печатями. Наверное, просто был слишком вымотан событиями вчерашнего дня и тяжёлым ранением, ведь он даже не может толком вспомнить, в какой момент провалился в сон. Рана, к слову, почти не болит — видимо, перевязку его непрошеная «сиделка» сделала на совесть.       Эрен лежит на боку, помимо лохматой головы закинув ему и руку на пояс, правда, что немного радует и успокаивает, лежит поверх одеяла, соблюдая хоть какие-то мало-мальские приличия. Но всё же Аккермана такая откровенная близость нервирует. Тепло чужого тела ощущается сильно и явственно даже через плотную ткань шерстяного пледа. Мужчина чувствует запах сухой древесины, костра и полевых цветов — видимо, от волос. Парень дышит спокойно, тихо, а гулко бьющееся сердце не сбивается с размеренного ритма, толкая Ривая куда-то в бок. За свешивающимися с края постели загорелыми ступнями наблюдать даже забавно — все-таки ложе Аккермана рассчитано больше на его собственный ниже среднего рост.       Ривай, нахмурившись, переводит взгляд на окно и пытается понять собственные ощущения. Вроде не противно, не страшно, даже особого неудобства не ощущает. Скорее лёгкое смущение и неловкость. Ведь он так давно ни с кем не был близок. Точнее, нет, не так. Партнеры, женщины и мужчины, у него время от времени были. Но то были люди профессии древней и неприхотливой, с распростертыми объятиями встречающие угрюмого солдата с обезображенным лицом и разбитым сердцем. Их не волновало его прошлое, внешность, тяжелый характер. Лишь степень наполненности кошелька и наличие специфических пожеланий имели для них значение. Первое условие соблюдалось всегда, второе — нет, пожалуй, особых предпочтений у Аккермана не было. Разве что покинуть его комнату до рассвета. До его пробуждения. Нежиться с кем-то в объятиях, встречать вместе рассвет, бессердечно обнажающий всю ту уродливую правду, что была милостиво скрыта ночными сумерками, начинать вдвоем новый, такой же пустой и монотонный, как и все предыдущие, день… Нет, этого Ривай совсем не хотел.       И сейчас его взгляд на такое положение вещей ни капли не изменился. Поменялись обстоятельства. Этот странный парень, один из племени сиу, ему нужен. Нужна его помощь в лечении и хозяйстве. А значит, придётся какое-то время потерпеть присутствие чужака в собственном доме.       Но не в постели.       — Эй, Эрен, — осторожно потрясая парня за плечо, зовёт Аккерман, — просыпайся!       Индеец что-то бормочет, ласково и невесомо трется носом о грудь Ривая, вызывая этим новую порцию неловкости и нервные мурашки по позвоночнику, и лишь сильнее сжимает в объятиях. Вот же ж.       — Эрен, поднимайся! — уже более настойчиво толкая спящее тело, ворчит Аккерман. — Давай, подъем! Работа сама себя не сделает!       Парень снова лепечет что-то невразумительное, но голову всё же приподнимает, поворачиваясь к Риваю и едва не сталкиваясь с ним носами. Аккерман может легко сосчитать пушистые ресницы вокруг подернутых сонливой дымкой глаз, но вместо этого показательно хмурится, чтобы даже языковой барьер не мешал донести причины и степень его недовольства.       — Хинхани вэсти {Доброе утро}[1], — с искренней улыбкой на губах тихо говорит Эрен, играючи разбивая весь серьёзный настрой Ривая. Приподнявшись на одной руке, второй осторожно прикасается к раненому бедру: — Боль… здесь?       — Нет, — отрицательно качает головой Аккерман, сильнее хмурясь на такую трогательную заботу, — всё хорошо.       — Хорошо, — белозубо улыбаясь, повторяет парень и без спроса ложится обратно на грудь Ривая, подсунув скрещенные руки под подбородок. Внимательно и пытливо рассматривая лицо Аккермана, счастливо шепчет: — Ривай…       А тот абсолютно не знает, как себя вести. Такая бесхитростность, искренность и откровенная симпатия молодого сиу сбивают с толку и ставят в тупик. Ривай привык к жеманству и играм светского общества, привык к замкнутости и прямолинейности солдатского окружения, привык к деловитости и краткости общения колонистов. Но вот к такому он был не готов и как реагировать совершенно не знал. Особенно смущало то, что Эрен будто бы и не видел его уродства. Ни разу не задержался взглядом на шраме мужчины, не испытывал неловкости или смущения, рассматривая его так близко и пристально. Беззаботно игнорировал и колючий взгляд, которым награждал Ривай в ответ, как и общую холодность, и деловитый тон.       Это было странно, и Аккерман просто-напросто терялся перед таким напором.       И эта своеобразная беспомощность Ривая злила, ведь за множество лет, проведенных здесь, он привык держать всё под контролем, в том числе собственные мысли и чувства. И тот факт, что сейчас какой-то сопляк одними улыбками и красивыми глазками выбивает твёрдую почву из-под ног, буквально выводит из себя.       — Пора подниматься, — строго, словно родитель шкодливого ребёнка, начинает Аккерман. — Много работы. Животные голодные, понимаешь?       Эрена, впрочем, такая серьёзность ни капли не пугает. Он лишь улыбается шире и, утвердительно кивнув, неспешно принимает сидячее положение.       — Первый, — неуверенно говорит он, слегка нахмурив лоб от прилагаемого усердия, — рана. Лечить…       Видимо, имеет ввиду перевязку. Нехотя кивая, Ривай подтягивается на руках и, отодвинув одеяло, с неуместным смущением понимает, что Эрен успел его переодеть — сейчас на нём свободные кальсоны, в которых обычно спал зимой. Вот ведь! Значит, ещё и в вещах его лазил!       Парень уже было тянется к поясу с решимостью избавить своего «пациента» от мешающей лечению одежды, но Аккерман недовольно фыркает, отталкивая наглые руки, и, процедив: «Я сам!», не спеша и неуклюже из-за дискомфорта в бедре спускает штаны до колена. Индеец на эти корявые действия смотрит с легким недоумением и плохо скрываемой насмешкой, раздражая ещё сильнее. Но, благоразумно помалкивая и не суясь лишний раз с помощью, отходит к столу, где берёт небольшую глиняную миску, накрытую тарелкой, а также кусок чистой ткани (вроде бы всё из той же несчастной простыни).       Снова сев рядом, Эрен протягивает руки к бедру, но останавливается, выжидательно посмотрев на Ривая. Спрашивает разрешения.       — Без лишних телодвижений, — цедит Аккерман, но, заметив непонимание в глазах напротив, устало выдыхает и кивает: — Можно-можно.       Парень тут же тепло улыбается и приступает к делу. Осторожно разворачивает пропитавшиеся кровью и лекарством тряпки, откладывая их в сторону. Склонившись чуть ближе, придирчиво и внимательно рассматривает рану.       — Ну и чего ты там такого интересного увидел? — раздражаясь от такой неловкой позы с головой парня практически между собственных ног, ворчит Ривай.       Индеец поднимает глаза и, видимо, уловив посыл сказанного по жутко недовольному лицу собеседника, слегка запинаясь, отвечает:       — Смотреть… грязь… Не было жар.       — Долбанные шарады, — нервно потирая лоб, бормочет Аккерман.       И как он собирается использовать Эрена в работе? Да они двух слов друг другу сказать не могут, не надорвавшись от прилагаемых усилий! Хочется приложиться головой обо что-нибудь твёрдое. Или напиться, на худой конец…       Видимо, будучи довольным увиденным, Эрен снова поднимается и, взяв небольшой черпак в виде деревянной кружки, выходит на улицу. Возвращается буквально через минуту, осторожно неся наполненную водой до середины емкость в руке. И когда успел здесь так хорошо освоиться? Ривай, против собственной воли, начинает чувствовать себя неуютно в обществе этого парня. Вчера он просто был одурманен лекарствами, потерей крови, ароматом жжённых трав, потому и попросил Эрена о помощи, но… Кто вообще знает, что у этих индейцев на уме? Сколько раз за эти годы Аккерман слышал жуткие истории о колонистах, павших жертвой «гостеприимства» местных? Перерезанные глотки, снятые скальпы, сожженные дома, перебитый скот. Да, он здесь уже десять лет и никто ни разу не угрожал его собственности или жизни, но… Всё ведь когда-то случается впервые, верно?       От таких мыслей становится не по себе, а наличие чужака в опасной близости к собственному временно ограниченному в возможностях и силе телу и вовсе вызывает зудящий дискомфорт.       — Тебе лучше уйти, — неожиданно даже для самого себя говорит Ривай, сверля собеседника тяжелым взглядом. — Прямо сейчас.       — Оваканиге сни {Я не понимаю} [2], — слегка хмурясь, тихо отвечает Эрен, вглядываясь в лицо мужчины. — Помочь… я помочь.       Он тянется, чтобы промыть рану, но Ривай порывисто перехватывает руку и, крепко сжимая запястье, повторяет строже:       — Уходи. Мне не нужна твоя помощь.       Парень дышит часто, взволнованно, губы слегка дрожат, а в глазах плещутся недоумение и… настоящая паника:       — Рив-вай?       Голос такой надломленный и тихий, что Аккерман практически готов взять свои слова назад, но… Ему действительно никто не нужен. Когда ты один — ты практически неуязвим. Нет боли потерь, нет боли предательств, нет боли разочарований. Нет боли.       А это всё, в чём он нуждался.       — Уходи к своим. Домой, — чуть спокойнее, но всё так же уверенно и безапелляционно говорит он, отпуская руку парня и указывая головой в сторону двери.       Индеец смотрит неверяще, застывает на несколько мучительно долгих мгновений, а затем, покорно кивнув, поднимается с кровати. Поставив кадку с водой на пол рядом с миской, сдавленно бормочет:       — Помыть рана… Пежутэ[3]. Мазать.       Не глядя на Ривая, тут же спешно бросается к двери и буквально выбегает на улицу. Аккерман упрямо убеждает себя, что блеск в невероятного цвета глазах и тихий всхлип, прозвучавший у порога, ему лишь почудились. Он не станет об этом думать.       И уж точно не будет жалеть о содеянном.

***

      — Да чтоб тебя черти драли, гребаная ты хреновина! — вопит Ривай, здоровой ногой отвешивая смачный пендель пустому ведру. Деревянная бадья, которую так и не удалось поднять с земли, подлетает в воздух и, с глухим стуком врезавшись в стенку сарая, громко хрустит треснувшим дном. — Дерьмо!       Плюхнувшись задом на мешки с сеном в тени дома, Аккерман с особым остервенением отбрасывает громоздкую деревяшку, служившую временной тростью. Устало прикрыв глаза и шумно выдохнув, прислоняется спиной к стене и пытается взять себя в руки.       Неудачное ранение просто не давало ему жить. Каждое действие, даже самое незначительное, превращалось в целое предприятие, требуя невероятного количества времени, сил и терпения. Все манипуляции с одеждой напоминали настоящее приключение, настолько изматывающее и раздражающее, что если бы не природное чувство брезгливости и педантичности к собственной гигиене, он давно бы сдался, ложась спать и работая днём в одном и том же. Ходил медленно, точно дряхлый старик, покачивающийся на краю собственной могилы. Ни присесть, ни наклониться. Рана нестерпимо ныла, подрагивала, а только-только проклюнувшийся тончайший слой нежно-розовой кожицы угрожал разойтись к чёртовой матери и свести всё лечение на нет. При этом он не мог отрицать, что мазь, изготовленная индейцем, помогала безупречно, пусть и воняла, как умерший и провалявшийся несколько недель в собственной норе зверёк. Ранение действительно затягивалось невероятно быстро, отчего Ривай никак не может перестать думать о таинственных обрядах, заклинаниях и тотемах, что находил по округе первое время после приезда. Может, парень всё-таки заколдовал его?       При мысли об Эрене зубы непроизвольно стискиваются сильнее. Нет, молодой сиу, покинув дом два дня назад, на глаза Аккерману послушно не показывался, но… Будь он проклят, если этот пронырливый индеец не крутился вокруг! Конечно же, всё можно было бы списать на обычные галлюцинации, вызванные прогрессирующей от долгого одиночества шизофренией или общей ослабленностью пострадавшего организма, если бы не одно «но». Ему помогали. Работа по хозяйству волшебным образом выполнялась кем-то неуловимым и невидимым, преимущественно ночью или во время дневной дрёмы. Так кормушки и поилки скота были наполнены, дозревшие овощи сняты с кустов и заботливо оставлены в корзине на пороге. Находил он там и свежепойманную рыбу, выпотрошенных кроликов, пучки ароматных трав, из которых делал новую порцию мази. Теперь у него было столько еды, что в пору было пригласить всех поселенцев Миссисипи на званый ужин.       А сегодня утром и вовсе ждал сюрприз — короб грибов и большая кадка ягод. При виде этой несказанной щедрости Ривай отчетливо почувствовал, как у него задергался левый глаз.       Вот. Же. Заноза.       Конечно же, помощь была нужна. Да что уж там, просто чертовски необходима! Но получать её от человека, которого самолично и довольно грубо отверг без сильно веской на то причины… Такие мысли заставляли Аккермана чувствовать себя ещё паршивее, чем обычно. И Эрен, чей образ эти самокопания и угрызения совести активно подпитывал, раздражал всё сильнее.       Ривай сидит, всё так же не открывая глаз, и думает о том, что нужно как-то отвлечься, пока он окончательно не свихнулся. Порисовать. Да, было бы неплохо немного порисовать.       Прочесав волосы пятерней, он открывает глаза и недовольно цокает, заметив, что до трости теперь не дотянуться. Слегка съехав с мешка, здоровой ногой, пыхтя и кряхтя, подгоняет деревяшку к себе и, практически лежа, тянется за ней рукой. Ощущения такие, будто сидя пытается исполнить замысловатый танцевальный пируэт, не иначе.       — Срань господня, — с силой выдыхая, сдавленно шепчет Ривай, наконец-то ухватив свой самодельный костыль.       Тяжело поднявшись, идёт в дом, где медленно собирает сумку. Потрепанный альбом с десятком пустых страниц, несколько кусочков угля и небольшой перекус — фляга воды да пара яблок. Перекинув лямку через плечо, берет с собой и ружье, предусмотрительно и тщательно проверяя, заряжено ли оно. Надев треуголку и крепче сжимая трость, Аккерман выходит из дома и направляется в лес. Вчера вечером, истошно чертыхаясь и ненавидя самого себя за медлительность и неуклюжесть, он всё-таки смог поставить несколько силков относительно недалеко от дома. Конечно, в этом не было практически никакого смысла, ведь едой с лихвой обеспечивал «тайный» воздыхатель, но ощущение собственной бесполезности и немощи слишком сильно давили на Ривая, понуждая сделать хоть что-нибудь из привычного распорядка дня.       На улице достаточно тепло, солнце не спеша спускается к горизонту, лес наполнен различными запахами и звуками, медленно, но верно успокаивающими внутреннюю бурю. И чего он так завёлся? Неужели задетая гордость настолько дорога, что он готов глупо и упрямо отказываться от действительно необходимой сейчас помощи? Перед кем красуется? Неужели действительно считает, что этот наивный парень мог представлять угрозу? Едва ли.       Аккерман не хочет думать о том, чего испугался на самом деле.       Он шагает вперёд, дыша полной грудью и надеясь выветрить из головы все свои размышления о странном парне, внезапно ворвавшемся в его жизнь и устроившем сплошной хаос в его голове.       Первые же силки радуют Ривая поистине сказочной удачей — внутри оказывается невероятной красоты голубая сойка. Всё же не зря он намедни пожертвовал горсткой орехов.       — Ну, здравствуй, — тихо говорит Аккерман, аккуратно присаживаясь на здоровую ногу, стараясь при этом не сгибать второй и не тревожить бедро. — Ты не против немного попозировать мне?       Она что-то щебечет в ответ, предпринимая отчаянные попытки выбраться, и Ривай, чтобы успокоить животное и уберечь от самовредительства, насыпает немного предусмотрительно захваченных ягод через прутья. Бегло осмотрев угощение, сойка делает пробу, а затем увлеченно приступает к обеду, позабыв о своем пленении.       Все они такие.       — Ну вот и славно, я быстро, — обещает Аккерман, проворно вытаскивая из сумки альбом и уголь.       Но едва собирается приступить к рисунку, как за спиной раздается хруст треснувшей под чьей-то ногой ветки. Закатив глаза и призвав всё имеющееся в арсенале самообладание, Ривай сдавленно чертыхается и, резко обернувшись, собирается вежливо, но твёрдо послать приставучего индейца куда подальше, но…       Чёрный гладкий мех и желтоватые длинные когти едва ли принадлежат парню из племени сиу.       Медведь, судя по всему, барибал[4], смотрит любопытно, шумно пофыркивая и слегка мотая головой вверх-вниз. Он гораздо меньше бурого медведя и сейчас, стоя на четырех лапах, достаёт Риваю примерно по грудь. Но напряженности ситуации это особо не снижает.       Аккерман не отводит взгляда и медленно откладывает рисовальные принадлежности в сторону, стараясь произвести как можно меньше шума. Животное так же не сводит с него глаз, застыв на расстоянии не более пятнадцати ярдов и водя большим черным носом по воздуху, пытаясь по запаху определить, кто перед ним. Осторожно сжав древко трости, Ривай пытается подняться как можно более плавно и тихо, без резких и лишних движений…       Рана предательски простреливает острой, сильнейшей болью в самый последний момент, заставляя неосторожно громко охнуть и неуклюже дернуться вперёд, пытаясь сохранить равновесие. Барибал тут же обеспокоенно ревёт и в одно уверенное движение встаёт на задние лапы.       Нет-нет-нет. Только не это.       Стараясь не поддаваться набегающей панике, Ривай всё так же удерживает прямой зрительный контакт и делает аккуратный шаг назад. Зря. Медведь нервно фыркает и сокращает расстояние.       — Спокойно, спокойно, — твердо и тихо говорит Аккерман, пытаясь вспомнить всё то, что говорил ему Смит. — Я не причиню тебе зла.       Не отводить взгляд, не убегать, не кричать, не провоцировать. Говорить уверенно и спокойно, стараться выглядеть больше… Смешно, Эрвин, очень смешно. Конечно, ему-то и стараться особо не надо — рядом с впечатляющим ростом Смита барибал выглядит скорее крупной собачкой. А вот Ривай… Ривай явно проигрывает в сравнении.       Это было практически фантастическим везением, но за десять лет жизни в колониях Аккерман ни разу не встретил медведя. Поселенцы, жившие здесь и до него, говорили, что раньше эти места буквально кишели барибалами и гризли. Но внезапное массовое заселение, освоение новых земель, расширение охотничьих угодий и миграция индейских племён вытеснила и диких животных, заставив их уходить дальше в леса и горы, где ещё можно было укрыться от человека и его неизменной спутницы — цивилизации.       Что делает здесь конкретно этот медведь — настоящая загадка. Возможно, зверь учуял домашний скот Ривая и решил разведать обстановку. Только вот вместо овец наткнулся на самого хозяина.       — Дерьмо, — шепчет Аккерман, видя, как барибал нервно топчется на месте.       Непонятно, пытается ли просто напугать Ривая и прогнать или же готов по-настоящему напасть, рассматривая мужчину как предполагаемую добычу. Рисковать не хочется совершенно. Поэтому, медленно заведя руку за спину, Аккерман крепко сжимает ствол ружья.       — Тихо-тихо, здоровяк, — уверенно приговаривает Ривай, аккуратным движением перехватывая оружие и готовясь к выстрелу. — Стой смирно…       В голову. Нужно попасть в голову, чтобы наверняка. Ранение в любую другую часть тела может лишь разозлить и спровоцировать на нападение. А он не успеет перезарядить. И уж точно не сможет убежать.       Сжав ружьё обеими руками и игнорируя боль в раненой ноге, принимающей вес тела наравне со второй, Аккерман решает стрелять на счёт «пять».       «Один».       Медведь, словно чуя неладное, тревожно фыркает и предупреждающе рычит.       «Два».       Зубы в раскрывшейся пасти выглядят устрашающе — прокусить руку взрослого мужчины для него словно надкусить спелую сливу.       «Три».       Барибал резко падает на четыре лапы и, утробно рыча, надвигается на Ривая.       «Четыре!»       Медведь ревёт и переходит на бег.       «Пя…».       Слева раздаётся громкий отрывистый стук. И зверь, и Ривай замирают одновременно, тут же поворачиваясь на звук. У дерева стоит Эрен, зажимая в руках увесистую деревянную палку и строго смотря на Аккермана. Опустив взгляд на ружье, отрицательно качает головой. Охотник хочет было поспорить, но парень снова сталкивается с ним взглядом, и все возражения вылетают из головы, потому что…       Потому что столько силы и ярости Ривай точно не ожидал когда-либо разглядеть в этих огромных, красивых глазах. Лицо Эрена непривычно сурово, все тело напряжено — он словно натянутая тетива, подрагивающая, ожидающая нужного момента, но при этом четко знающая свою цель и предназначение.       — Мато! Таку ча йачин уо? {Медведь! Что ты хочешь? }[5] — неожиданно уверенно говорит парень, обращаясь к… медведю.       Животное смотрит на него заинтересованно, словно бы всерьёз обдумывая возможность диалога.       — Никужа уо? — спокойно интересуется Эрен, приставляя палку к стволу дерева и делая небольшой шаг вперёд. — Лойачин уо?[6]       Медведь внезапно фыркает, будто соглашаясь со сказанным. Ни слова не понимающий Ривай с невольным изумлением видит улыбку на губах молодого индейца, подступающего всё ближе к животному. Барибал, в свою очередь, топчется на месте, медленно водя мордой из стороны в сторону.       — Уоспи[7], — добавляет сиу, внезапно пригибаясь и протягивая к медведю ладонь, полную ягод.       Барибал тревожно фыркает, но затем тянет морду к предложенному угощению и, учуяв любимое лакомство, подходит ближе, собирая ягоды широким языком. Улыбаясь шире, Эрен одной рукой отцепляет небольшой мешок от пояса и опускает перед животным. Там лежит ещё куча ягод. Свободную ладонь он осторожно опускает на голову медведя и ласково, размеренно поглаживает по росту шерсти.       Ривай наблюдает за этой картиной во все глаза. Он бывал в зверинце одного богатого графа много лет назад, где дикие животные содержались в дорого украшенных клетках, злобно скалясь и рыча на бродящих вокруг напомаженных господ. В них была только обжигающая ярость, невыразимая тоска по воле и жажда мести. Но сейчас… сейчас он видит силу и красоту прекрасного свободного животного. Даже в этом громоздком, неуклюжем барибале обнаруживается естественная грация, некая величественность, первородная, нетронутая красота. Черный густой мех блестит на солнце, нос практически целиком скрылся в мешке с ягодами, и сочное чавканье то и дело прерывается довольным урчанием.       Такими живыми и естественными животных видит и знает Эрен и поэтому защищает от невежества колонизаторов, не имеющих никакого другого способа взаимодействия с чужаком, кроме подчинения и, в случае неповиновения, насилия.       Аккерман не хочет признаваться, но любуется он не только медведем. От молодого индейца оторвать взгляд невозможно даже под страхом смерти. Загорелая кожа приобретает практически золотистый оттенок в лучах закатного солнца, отдельные пряди растрепанных волос то и дело вспыхивают янтарем, а добрая, открытая улыбка на невероятной красоты лице лишает кислорода и способности рассуждать здраво. Он что-то говорит животному, почесывая его между забавных округлых ушей, и голос звучит так успокаивающе и напевно, что руки с ружьем опускаются сами собой. Эрен вселяет покой.       Он несёт мир.       Ривай ловит себя на абсурдной, дикой, но абсолютно искренней мысли, что Эрен — совершенство. Идеальное создание природы, квинтэссенция её мастерства. Неординарная пленительная внешность, чистая добрая душа. Эрен кажется практически неземным созданием, посланником небес на грешную землю, чья цель — спасти этот мир и его жителей от самих себя.       — Лила ничипело[8], — с усмешкой говорит Эрен, снова потрепав животное по холке и вообще не глядя в сторону Аккермана, будто бы и позабыл о нём.       Медведь, покончив с лакомством и сыто облизываясь, снова смотрит на индейца, доверительно тычась носом в раскрытую ладонь.       — Уакуйело {Я иду домой}, — прикладывая руку к груди, говорит Эрен. Не глядя указав на Ривая, добавляет: — Куйело {Он идёт домой}[9].       Барибал потешно наклоняет голову на бок, словно ожидая продолжения.       — Йакуйело {Ты идёшь домой}[10], — отвечает на его безмолвный вопрос парень.       Зверь шумно фыркает, толкает индейца в живот широкой мордой, вызывая у того тихий смех, и, не посмотрев на Аккермана, отворачивается и уходит в лес.       — Уачин ксоапа йо![11] — бросает Эрен ему в след.       Когда медведь скрывается из вида, парень оборачивается к охотнику. Лицо его снова принимает прежнее взволнованно-виноватое выражение, с которым он покидал дом Ривая пару дней назад. Нерешительно приблизившись, он подбирает разбросанные рисовальные принадлежности и только теперь Аккерман замечает, что сойка улетела. Видимо, задел клетку, когда поднимался.       Парень уже было протягивает вещи Риваю, но внезапно цепляется взглядом за рисунок. Это был относительно недавний набросок — молодой олененок на поляне. Глаза Эрена расширяются и, видимо, позабыв о том, где и с кем рядом находится, он перехватывает лист обеими руками и пытливо рассматривает изображение.       — Тахча {Олень}, — восторженно шепчет парень и, подняв глаза на собеседника, добавляет: — Красивый! Лела![12]       Тут же осекается, наверное, вспомнив, что ему не рады. Стушевавшись, спешно протягивает поднятое Аккерману.       — Спасибо, пиламайа, — бормочет тот в ответ, чувствуя себя крайне неловко.       Посмотрев на перевёрнутую клетку, Ривай недовольно цокает. Голубая сойка могла бы выйти очень красиво. На вопросительный взгляд Эрена неопределенно машет рукой:       — Я хотел нарисовать, — подняв руку, вертит альбомными листами. — Птицу. Голубая сойка…       Парень хмурится, и Ривай, найдя в альбоме рисунок другой птицы, показывает ему:       — Птица. Хотел нарисовать птицу, голубого цвета… — смотрит по сторонам и, увидев цветок желаемого оттенка, указывает на него: — Вот такого цвета. Голубую птицу. Сойку.       Эрен снова хмурится, и Аккерман уже готов плюнуть на все и просто вернуться домой, но лицо молодого индейца неожиданно проясняется и, с широкой улыбкой ухватив собеседника за руку, он тащит его за собой:       — Лечи у уо {Иди сюда}[13].       Перехватив трость поудобнее, Ривай шагает за Эреном, не понимая, куда, собственно говоря, они направляются. В голову снова закрадываются дурацкие мысли о ловушках, крушащих черепа томагавках и прочих прелестях проживания рядом с коренными, но не успевает он даже толком испугаться, как сиу тормозит у пышного скопления кустов, из глубины которого доносится разноголосое громкое щебетание около десятка птиц. Заговорщически улыбнувшись Аккерману через плечо, парень отпускает его руку и медленно, стараясь не шуметь, раздвигает густые заросли. Ривай придвигается чуть ближе и, глянув в глубь, замирает.       Голубые сойки. Больше дюжины голубых соек. От такого обилия насыщенного, переливающегося лазурью голубого практически рябит в глазах. Не теряя ни секунды, он вытаскивает альбом и, опёршись на камень рядом, торопливыми штрихами зарисовывает несколько птиц. Вот ту милую парочку в громоздком, растрепанном гнезде на самых нижних ветвях. И вот ту особенно крупную, видимо, самца, что занял верхушку одного из кустов, словно дозорный, следящий за окружающей местностью.       Когда три листа заполняются мелкими сценками, контурами и разметками будущих полноценных картин, а все необходимые оттенки отмечены буквами, Ривай удовлетворенно кивает проделанной работе и поднимает взгляд на Эрена.       Парень, оказывается, всё это время смотрел на него и сейчас, попавшись с поличным, удушливо краснеет и виновато улыбается в ответ. Спустя несколько мгновений улыбка его тускнеет и, несколько раз кивнув, он отступает назад, а затем и вовсе разворачивается, чтобы уйти.       — Постой, — окликает Ривай, сам себя не понимая.       Он точно не хочет, чтобы парень вертелся вокруг. Но… черт побери, он совсем не хочет, чтобы тот уходил.       — Это ты помогал мне? — спрашивает Аккерман и поясняет, видя, что вопрос был слишком сложным: — Ты кормил животных? Собирал овощи, ягоды? Помощь — твоих рук дело?       На щеках парня снова появляется румянец, но он всё же отвечает:       — Хан, да.       — Почему ты не идешь домой? К своим? — недоуменно спрашивает Ривай.       Эрен смотрит в ответ, как будто решает, сказать правду или нет, а затем с трудом, часто запинаясь, но при этом твердо и уверенно отвечает:       — Хотеть… рядом… ты.       Аккерман слышал не один десяток похабных анекдотов и пикантных историй во время службы, но именно такая бесхитростная откровенность заставляет смущенно отвести глаза. Чёрт, что этот парень с ним делает?       — Мне нужна помощь, — после небольшой паузы говорит он. — Я думал, что справлюсь сам, но… Не вышло. Ты поможешь мне?       Сиу явно улавливает смысл далеко не всех слов, но вопрос понимает верно, иначе почему вдруг его глаза загораются какой-то невероятной, буквально захлёстывающей радостью?       — Да! Да! — согласно кивая, тараторит он, а по красивым пухлым губам расползается широкая улыбка.       Ривай невольно ухмыляется в ответ.       И за что ему такое «счастье»?

***

      — Йюта {Ешь}[14], — уверенно говорит Эрен, настойчиво протягивая миску, до краёв заполненную какой-то похлебкой.       Слегка нахмурившись, Аккерман нерешительно принимает неизвестное блюдо и приступает к внимательному, дотошному изучению содержимого. Цвет, вроде, приятный. Много разных овощей, кроличье мясо, какая-то зелень. Аромат… вполне себе. Пахнет печеными овощами, какими-то травами и чем-то цитрусовым. Странно…       Подняв глаза, видит, как сиу недовольно поджимает губы и хмуро поглядывает исподлобья. Обижается. Конечно, он столько крутился вокруг котелка, носился по всему огороду, собирая необходимые овощи, потом трижды помыл их из-за чересчур придирчивого хозяина дома, чистил, нарезал, разделывал кроличью тушу, прочесал весь лес в поисках необходимых для данного блюда приправ, а Ривай… Сидит и чуть ли не через лупу еду рассматривает.       Натянуто улыбнувшись, Аккерман берёт ложку и осторожно зачерпывает небольшую порцию горячего, все ещё дымящегося варева. Наспех произнеся про себя «Отче наш», отправляет ложку в рот и…       — О боже, как вкусно! — лицо его выражает невероятное наслаждение, отчего Эрен сначала замирает, а затем широко и счастливо улыбается, не без гордости глядя на уплетающего за обе щеки Ривая.       Спустя пару мгновений индеец сам берется за ложку и не спеша приступает к трапезе, время от времени бросая насмешливые взгляды поверх тарелки, будто бы говоря, «что, не ожидал, бледнолицый?».       Не ожидал. Совсем не ожидал.       — Ох, я спросил бы у тебя рецепт, но проще будет просто подсмотреть в следующий раз, — ненадолго прервавшись, говорит Аккерман. — Но, черт… Ничего вкуснее в своей жизни не пробовал!       У Эрена разве что крылья за спиной не распускаются. Он важно задирает подбородок, глядит сверху вниз и что-то самодовольно бормочет. Ривай лишь фыркает в ответ, доедая вкуснейшее рагу в своей жизни, и впервые со времен детства собирает остатки подливы куском хлеба. Сиу улыбается шире — этот жест для него лучше любой похвалы.       После ужина они вместе моют посуду в принесенной Эреном кадке воды, собирают очистки для свиней. Парень кормит животных, пока Аккерман чистит ружьё.       Солнце уже успевает спрятаться за горизонтом, уступив лиловым сумеркам свое место, когда Ривай выходит на улицу.       Он осторожно присаживается на крыльце, кутаясь в тонкий плед, а Эрен, отвязав лошадь, выводит её на небольшую поляну перед домом. Он что-то шепчет ей на ухо, поглаживая холку, пропуская красивую рыжую гриву сквозь пальцы, ласково похлопывая по крупу и как-то мечтательно и еле заметно улыбаясь.       Аккерман снова ловит себя на том, что откровенно любуется красотой молодого сиу. Его грациозными движениями, необыкновенной, такой живой и естественной мимикой, сильными мускулами загорелых рук. И как только ему не холодно в одних леггинах?       Он вспоминает, что Эрвин, как-то раз посетив его по весне, выпил больше обычного и рассказал про девушку из племени шауни, в которую, кажется, влюбился. «А как же иначе, Ривай», — говорил он, пьяно и оттого особенно жалко ухмыляясь, — «горячая кровь — невозможно устоять!».       Горячая кровь…       — Осниело[15]? — внезапно спрашивает Эрен, внимательно и серьёзно глядя на Аккермана.       — Что?       Парень обнимает себя руками, изображая, что ему холодно.       — А, нет, — отрицательно качает головой Ривай, — всё в порядке.       Индеец какое-то время смотрит на него, словно бы проверяя правдивость сказанных слов, а затем снова отворачивается к лошади. Водит её по поляне, разговаривая без умолку, ласково гладит, когда она пощипывает траву.       Аккерман, понаблюдав за ними ещё какое-то время, уходит в дом. Он, кажется, наконец-то замёрз, да и пора готовиться ко сну.       Вытащив из сундука толстый плед, укладывает его, сложенный пополам, на пол возле кровати. Была бы его воля, соорудил бы ложе для Эрена в другом конце комнаты, но жилье, обладая габаритами весьма скромными, такой возможности не предоставляет. Ривай так же достает два шерстяных одеяла, свернув одно, чтобы подложить под голову, а второе просто бросив на плед, чтобы парень мог укрыться. Удовлетворенно кивнув проделанной работе, берёт ведро с нагревшейся водой из очага и неловко ковыляет с поклажей на задний двор. Там, добавив холодной воды из бочки и скинув рубаху с кальсонами (которые было решено носить, пока не заживет рана), аккуратно, но быстро смывает с себя грязь и пот прожитого дня, стараясь лишний раз не тревожить рану, а затем, натянув штаны, возвращается в дом.       Уже вернувшийся Эрен оборачивается на него и удивленно распахивает глаза при виде обнаженного верха мужчины. Да, там есть на что посмотреть. Рубец, располосовавший Аккерману щеку, был лишь тонким намеком, легкой экспозицией пугающего разнообразия ранений, покрывавших грудь, торс и руки. Раны от пуль, штыков, осколков пушечных снарядов. Кожа Ривая была похожа на наглядный театр военных действий, храня на себе воспоминания о каждой битве, через которую он прошёл.       Индеец медленно подходит ближе, глаза его слегка затуманены, а губы что-то неразборчиво и тихо шепчут. Подойдя на расстояние чуть больше ладони, он протягивает руку и кончиками пальцев дотрагивается до широкого рубца на ребрах справа. От этого невесомого прикосновения Ривай невольно вздрагивает.       — Боль? — осторожно спрашивает Эрен шепотом.       Аккерман чувствует, как у него перехватывает дыхание. Полумрак, треск огня в печи, отбрасывающего причудливые тени на стены дома. Они вдвоём, абсолютно одни, оба — обнажены по пояс. Прикосновения к голой коже, волнующий шёпот. Красивый… невероятно красивый Эрен.       Нужно быть осторожнее.       — Нет, — отрицательно качает головой Аккерман и торопливо обходит парня, слегка подпрыгивая на здоровой ноге.       Схватив чистую сорочку, Ривай быстро натягивает её на себя, чувствуя странное успокоение в этом формальном «прикрытии».       — Давай спать, — говорит он, оборачиваясь к Эрену.       Сиу с места так и не сдвинулся, лишь развернулся, и теперь смотрит прямо в глаза, сжав в кулак ту руку, что недавно касалась Ривая. Не дождавшись ответа, Аккерман кивает сам себе и осторожно присаживается на постель. Стянув кальсоны, берет горшочек с изготовленной нынче утром мазью и осторожно обрабатывает рану.       — Я… — Ривай поднимает голову на голос, вопросительно глядя на напряженное лицо Эрена. — Я… ты… противно?       Аккерман хмурится, пытаясь понять смысл сказанного. Индеец смотрит напряженно и как-то… расстроенно? «Я… ты… противно?». Он что, спрашивает, противен ли ему, Риваю? Он собирается было ответить, но сиу поднимает руку, прося дать высказаться, и продолжает:       — Это, — указывая на приготовленное на полу ложе, — почему?       Аккерман от неожиданности застывает с наполовину обработанной раной и спущенными до колена штанами. Ну что за разговор с ворчащей женой? Что вообще за вопрос, «почему»? Они чужие друг другу люди, с чего им спать вместе?       Да и почему вообще он должен что-либо объяснять?       Эрен это молчание понимает по-своему. Расстроено выдохнув, прикрывает глаза руками и сдавленно говорит:       — Я думать… Ты просить помощь. И я… нужен. Я нравиться…       Риваю хочется громко застонать от бессилия. Парень вот-вот разрыдается, а ему самому не хватит никакого образного мышления и терпения объяснить индейцу на пальцах все тонкости человеческих отношений европейцев. Поэтому он решает назвать одну причину, действительно имевшую место быть, но по сути едва ли являющуюся решающей.       — Эрен, — зовёт Аккерман и, когда тот поднимает взгляд, указывает сначала на него, а потом на собственную рану: — Ты можешь сделать мне больно…       Индеец молчит несколько мгновений, видимо, обдумывая услышанное, а затем, расслабленно выдохнув, звонко шлепает себя по лбу:       — Витко[16]!       Он качает головой, снисходительно ухмыляясь над самим собой, а затем подходит к постели и осторожно садится на устроенное для него ложе.       Ривай мысленно выдыхает. Конечно, обманывать наивного сиу было некрасиво, но, честное слово, он так устал! Закончив обработку раны, накладывает легкую повязку и натягивает кальсоны, чувствуя лёгкую нервозность от сидящего так близко и смотрящего так пристально индейца.       — Ну, спокойной ночи, Эрен, — как можно более доброжелательно бросает Аккерман и отворачивается к стене.       Какое-то время за спиной не раздаётся ни звука, только слышно, как догорают последние поленья в печи.       Наконец, до его ушей доносится тяжелый выдох, шорох укладываемого на импровизированную постель тела и тихий шёпот:       — Уочичийака уачин…[17]       Наверное, тоже пожелал спокойной ночи.       Ривай долго не может заснуть, прислушиваясь к звукам у себя за спиной, но там не происходит ничего. Пламя в очаге теряет свою яркость, постепенно погружая комнату в темноту, которую, впрочем, скоро прорежет лунный свет, уже подкрадывающийся к окнам.       Чувствуя, что в этой позе точно не уснет, Аккерман осторожно поворачивается на другой бок. Разглядеть что-либо практически невозможно, но очертания тела, лежащего на полу, угадываются вполне четко. Немного посмотрев на темный силуэт индейца, он прикрывает глаза и медленно начинает проваливаться в сон.       Ривай уже видит какие-то неясные образы и размытые картинки, а потому не может сказать спит или нет, когда горячая ладонь осторожно накрывает его руку, и чужие пальцы переплетаются с его собственными, чуть сжимая, словно бы не желая отпускать.       Никогда.       Ни за что на свете. __________________________________________________ [1] «Híŋhaŋni wašté!» — (пер. с языка лакоты (дакоты)) «Доброе утро!». [2] «Owákaȟniǧe šni…» — «Я не понимаю…». [3] «Pejuta» — «Снадобье». [4] Барибал, или чёрный медведь, — самый обычный североамериканский медведь. [5] «Mato! Taku cha yachiŋ yo?» — «Медведь! Что ты хочешь?». [6] «Nikuja yo? Lóyachiŋ yo?» — «Ты болен? Ты голоден?». [7] «Uospi» — «Ягоды». [8] «Líla ničhipelo» — «Ты очень толстый». [9] «Wakúyelo. Kúyelo» — «Я иду домой. Он идёт домой». [10] «Yakúyelo» — «Ты идешь домой». [11] «Wačhin ksapa yo» — «Будь внимателен (осторожен)!» [12] «Takhčha! Lela!» — «Олень! [Красивый!] Очень!» [13] «Lečhi ú yo» — «Иди сюда». [14] «Yuta» — «Ешь». [15] «Ošnielo?» — «Холодно?». [16] «Witko!» — «Глупый!» [17] «Wočhičhiyaka wačhin» — «Я хочу поговорить с тобой…»