Ку

Ondinnonk — тайные устремления души, проявляющиеся во снах (Гуронский язык; ареал: район Великих озер, США и Канада).

_____________________________________________________________________________       Солнце уже успело подняться высоко, нещадно паля натруженные спины четырех мужчин, что усердно корпели над постройкой дома. Пока готов был лишь фундамент, сложенный из больших камней, которые они таскали с реки несколько дней. Многие колонисты не были такими дальновидными и строили прямо на земле, подложив лишь небольшой деревянный настил, но Аккерман ко всему подходил основательно и поэтому никакой небрежности в проектировке собственного жилища не допускал.       Утерев пот с лица, он оглянулся по сторонам, ловя себя на странной и немного смущающей мысли, что уже любит эту землю. Ему так осточертели большие города с их огромным количеством людей, шумными улицами, запруженными спешащими куда-то посыльными, повозками. Устал от вечной вони сточных канав и конского навоза на особенно оживленных площадях. Устал от лицемерия общества, в котором ему приходилось находиться, где каждый второй, завидев его шрамы и ордена, считал своим долгом выразить почтение и никому ненужные умозаключения по поводу ошибочных действий их главнокомандующих. Ривай смотрел на эти лоснящиеся от жира щеки и натягивающие пуговицы сюртуков животы и едва удерживался от громкого смеха им в лицо. Да что они могли знать о военном деле, поле боя, тактиках и манёврах? Что могли знать о том, что даже самый продуманный план мог полететь к чертям собачьим из-за погоды, человеческого фактора, обыкновенной случайности? Что знали они о смерти, болезнях, плене и прочих прелестях войны? Аккерману было тошно от их общества.       И теперь, стоя на новой, девственно дикой и прекрасной в своём первозданном совершенстве земле, он не мог не думать о том, что здесь обретет покой. И даже, может быть, счастье.       Крикнув остальным мужчинам, что отойдет ненадолго охладиться и набрать воды, он взял небольшую флягу и направился на берег реки. Уже издалека до него доносились характерные для его новых соседей выкрики, правда, голоса были чересчур звонкие, совсем юные, а потому Ривай не стал обходить их и искать другое место. Дети его не смущали.       Выйдя на берег, он и правда увидел небольшую группу, кажется, сиу на противоположной стороне реки. Это были мальчишки десяти-тринадцати лет, весело резвящиеся в чересчур холодной, по мнению мужчины, воде, ныряющие в глубину с небольшого земляного выступа, что-то болтающие и кричащие на непонятном ему наречии и активно обрызгивающие друг друга. Ривай даже невольно ухмыльнулся такой жизнерадостности смуглых мальчуганов в набедренных повязках, невольно вспоминая собственное детство в деревне, когда они с Фарланом и другими соседскими мальчишками бегали на озеро, где устраивали соревнования по самому необычному прыжку с мостков, бои на камышах и прочие беззаботные игрища.       Дети лишь мельком посмотрели на внезапно появившегося чужака и тут же забыли о нём — к поселенцам они уже успели привыкнуть и знали, что ни один бледнолицый в здравом уме не посмеет навредить ребёнку из племени.       Аккерман, умывшись, напившись и набрав полную флягу про запас, уже собрался уходить, напоследок решив посмотреть за трюком ещё одного мальчишки. Жутко худой, гибкий мальчуган разбежался и с громким непонятным словом на устах сиганул в воду. Ривай улыбнулся, сделал шаг спиной вперёд, начал разворачиваться, но… Мальчик не выныривал слишком долго, заставив смущенно переговариваться даже своих товарищей. Аккерман же медлить не стал — скинув обувь и отбросив флягу, он быстро забежал в воду и нырнул в глубину. Плавал он хорошо и быстро, но жуткий холод тут же пронзил его тело сотнями острых игл, вызывая болезненную резь в лёгких и небольшое головокружение. Однако он упрямо плыл вперёд, пока не оказался рядом с тем местом, куда прыгнул мальчишка. Задержав дыхание, Ривай нырнул вглубь реки. Уже совсем вяло и мелко барахтающегося ребёнка увидел практически на самом дне — оказалось, его нога зацепилась за какие-то водоросли или опавшие ветки. Аккерман на секунду вынырнул на поверхность, глотнул воздуха и снова опустился под воду, несколькими мощными гребками добравшись до мальчика. Быстрыми движениями освободив ногу уже не шевелящегося ребёнка, он схватил его поперек груди и выплыл с ним на поверхность.       Дышать было больно, мышцы противно ныли, а всё тело дрожало от холода, но Ривай всё же смог добраться до берега, вытащив на сушу и побледневшего мальчишку. Бегло откашлявшись, Аккерман повернул ребёнка на бок, надеясь, что вода вытечет у него изо рта, но шли долгие секунды и ничего не происходило. Друзья пострадавшего испугано сгрудились вокруг, растерянно глядя на взрослого мужчину и, видимо, ожидая от него какого-то чуда. Аккерман судорожно пытался вспомнить, встречал ли он что-то подобное в тех трудах по медицине, которые решил освоить перед переездом в глушь. Какой-то швейцарский учёный писал о спасении задыхающегося человека с помощью чего-то вроде кузнечных мехов — вставил в рот и вкачал воздух[1]. Ничего похожего у Ривая с собой не было, но он решил попробовать справиться собственными силами. Перевернув мальчика обратно на спину, он набрал в легкие побольше воздуха и, припав к бледно-голубым губам, с усилием выдохнул ему в рот. Практически весь поток ударил ему самому в лицо через нос. Снова набрав воздуха, он зажал нос мальчишки и повторил манипуляцию, на этот раз увидев и результат — у ребенка приподнялась грудная клетка. Повторяя процедуру, мужчина неотрывно следил за телом мальчика, боясь навредить ему изнутри. И когда он почти потерял надежду, ребёнок вздрогнул, закашлялся и изо рта его вылилась вода.       — Слава богу, — облегченно выдохнул Ривай, плюхаясь на землю позади мальчишки и прикрывая глаза от усталости.       Он слышал, как дети что-то говорили и спрашивали у ребёнка, а затем уловил в их интонации новую, нарастающую тревогу. Подняв веки, он увидел, что столпившиеся вокруг дети снова обеспокоенно смотрят то на мальчика, то на Аккермана, явно нуждаясь в его помощи. Для Ривая было абсолютно ясно, что парня нужно нести в племя. Конечно, первичная опасность была устранена, но кто знает, нет ли каких-то внутренних повреждений или других невидимых глазу травм. Но мальчики почему-то не предпринимали ни малейших попыток помочь товарищу с перемещением.       — Несите его домой, — кивая примерно в сторону их поселения, сказал Ривай. — Домой. Племя. Отведите его.       — Хийя айпадан! Хийя айпадан![2] — практически в один голос заголосили дети, отрицательно мотая головой.       — Что? — ничего не понимающий Аккерман недоуменно переводил взгляд с одного серьёзного лица на другое.       — Хийя айпадан! — перекрывая голоса остальных, сказал самый высокий и, по всей видимости, самый старший мальчик.       Потянувшись было к бесчувственному товарищу, он в последнюю секунду замер и, сложив руки на груди, отрицательно покачал головой, смотря Риваю прямо в глаза:       — Хийя айпадан!       — Вам нельзя его трогать? — протянув руку и дотронувшись до плеча лежащего на земле мальчика, уточнил Аккерман, получая в ответ утвердительные кивки. — И что нам тогда делать?       Всё тот же старший снова указал на пострадавшего, затем на Ривая, а после показал что-то вроде укачивания младенца на руках.       — Мне отнести его? — повторив действия, с сомнением уточнил Аккерман, снова получая единодушное согласие в ответ. — К вам в племя?       И снова единогласное «да». Идея эта выглядела сомнительной и сумасбродной. Что, если его убьют, не дав объясниться и решив, что он сам как-то навредил мальчишке? Или, что ещё хуже, схватят и будут использовать как раба? Такая перспектива после менее месяца пребывания на новом месте выглядела совсем не заманчивой. Однако, бросив взгляд на мальчика, чья грудная клетка едва заметно поднималась от слабого дыхания, а кожа так и не избавилась от неестественной белизны, Аккерман стиснул зубы и, подхватив холодного и невероятно хрупкого ребенка на руки, недовольно буркнул:       — Показывайте дорогу.       До места их поселения они добрались достаточно быстро. Жили сиу на противоположном берегу, примерно в таком же удалении от воды, как и сам Ривай. Мальчишки гурьбой бежали впереди, переговариваясь, оглядываясь на своего бледнолицего гостя, и Аккерман едва поспевал за ними, такими проворными, влёгкую обходящими все препятствия.       На поляну его проводники выбежали первыми, поднимая на уши всю деревню. Из множества шатров выходили взрослые, пожилые индейцы, матери с младенцами на руках, воины с копьями. И все они перешептывались, не сводя глаз с заметно напрягшегося Ривая. Он оглядывался по сторонам, пытаясь понять, как на него реагируют. Откровенной агрессии ни на одном лице не было, но и радушия там не наблюдалось. В воздухе сгущалось напряжение, отчетливое, плотное, словно бы перед грозой.       А грозу Аккерман не любил.       Посмотрев прямо перед собой, он увидел высокого сиу, облаченного в лёгкие леггины, торс которого был густо украшен татуировками. В толстые, черные как смоль косы мужчины были вплетены лоскутки кожи, перья и бисер в количестве, превосходившем украшения всех остальных членов племени, отчего Ривай сделал вывод, что это, должно быть, вождь.       Тот мальчишка, что выглядел старше остальных, подбежал к предполагаемому вождю и принялся что-то объяснять, пару раз указав рукой на Аккермана. Мужчина слушал внимательно, слегка нахмурившись, и не сводил глаз с пришлеца, неловко застывшего в окружении всего племени. Ривай чувствовал, как на него накатывает настоящая паника. Какого черта он поперся к ним? Разве это его забота? Он для них чужак, завоеватель, притеснитель, страшный монстр из сказок. К чему было подходить к ним так близко и лезть туда, куда не просят?       Он опустил голову и посмотрел на лицо спасенного мальчика. Тонкий нос, слегка пухлые губы, пушистые ресницы, каштановые волосы. На шее у него толстый чёрный шнурок, подвеска которого соскользнула куда-то за спину. Наверное, какой-то кулон.       Аккерман смотрел на ребёнка и отчетливо понимал, что, что бы сейчас не говорил, он просто не мог поступить иначе. Да, он убивал людей на войне, но там это было вынужденной и крайне неприятной для него обязанностью. Человеческую жизнь, а особенно жизнь невинную, совсем юную, слабо-трепыхающуюся в худом холодном теле у него на руках, он ценил превыше всего.       Да, он не мог поступить иначе.       — Пиламайа! — громко окликнул вождь, перекрыв шепот и бормотание в толпе. — Пиламайа, вамэшику[3].       Ривай, не слишком понимая, что именно ему говорили, но улавливая спокойную уважительную интонацию, кивнул в ответ. Тут же вперёд вышла женщина средних лет в длинном платье, верх которого был расшит мелкими ракушками, с разноцветным широким поясом, убранными в замысловатые косы волосами, держащая в руках длинную дымящуюся трубку. Подойдя к Аккерману, она сначала заглянула ему в лицо, а затем, посмотрев на него несколько мгновений и ничего не сказав, обратила всё своё внимание к мальчику. Она прижала трубку к собственному рту, втягивая дым, а затем, чуть склонившись, выдохнула густо пахнущее смолой и травами облако в лицо ребёнка.       — Кикдэ, — протянула она хриплым шёпотом, внимательно наблюдая за мальчиком, — хокшилэ, кикдэ вичеше[4].       Ребёнок внезапно нахмурился, начав вяло шевелиться в руках Ривая, и тот осторожно опустился на корточки, чтобы не уронить индейца, если он начнёт вырываться от испуга. Пушистые ресницы мальчика слабо затрепетали, и Аккерман задумался над тем, что, возможно, стоит передать ребёнка кому-то, ведь его лицо…       — Вамэшику! — внезапно позвал вождь, и Ривай, подняв голову, увидел, как индеец протягивает ему перо.       На секунду замявшись, Аккерман перехватил обычное, белое, скорее всего, орлиное перо, кивнув и слегка недоуменно уставившись на подарок.       — Ку, — одобрительно кивая, сказал вождь, и всё племя залилось каким-то переливчатым криком, глядя на Ривая, всё ещё пребывавшего в легком замешательстве.       Он хотел было спросить, что это значит, не особо рассчитывая, что поймет ответ, но в этот момент ребёнок в его руках зашевелился и до слуха долетело тихое:       — Акичита[5]?       Аккерман повернул голову, чтобы встретиться взглядом с мальчиком…       — Ривай! — басит Эрвин, осторожно потряхивая друга за руку. — Ривай, ты что, спишь?       — Ох, — тряхнув головой, бормочет Аккерман. — Видимо, сам не заметил, как задремал… Долго я?       — Да нет, — добродушно ухмыляясь, отвечает Смит, поправляя треуголку, — не больше получаса.       Ривай осторожно разминает затекшие плечи, не выпуская поводьев. Хорошо хоть с лошади не рухнул пока спал. Конечно, землю уже несколько недель покрывает добротный слой ноябрьского снега, поэтому падение не было бы слишком болезненным. Но насмешек Эрвина Аккерман бы не перенёс. Смит, как и всегда, был воплощением благородства и мужества — одет с иголочки, чисто выбрит, прямо восседает на чудовищных размеров коне, что выгодно оттеняет впечатляющий рост наездника, рядом с которым обычные лошади скорее походят на ярмарочных пони. Ясные голубые глаза смотрят прямо, уверенно, в них то и дело сквозит яркий огонёк энтузиазма, стоит Эрвину начать рассказ об успехах в колониях, беспокойстве парламента и прочей дипломатической чепухе, с трудом достигающей сознания Аккермана. Болтливость товарища в этот раз вообще раздражает больше обычного. И, скорее всего, это связано с тем, что сам Ривай был гораздо молчаливее.       За несколько месяцев, что прошли с того дня, разбившего ему сердце, Аккерман успел много чего подумать о своей жизни. Все годы, проведенные в Новом Свете, которые приносили ему прежде такое умиротворение, удовлетворение, теша самолюбие и любовь к контролю над всем, что происходит вокруг, теперь казались невероятно пустыми, жалкими, полными напускного бахвальства, неумело прикрывающего печальную истину, — у Ривая не было ничего, что стоило ценить, оберегать, чем можно было дорожить.       Судьба подарила ему такой шанс — привела в его хрупкий, тусклый мирок удивительного человека, невероятной красоты и души, и тела. Настоящее совершенство. А что он? Прятался в свой выдуманный покой, облезший, узкий панцирь мнимого спокойствия, боясь открыть душу и доверить сердце… Эрену.       Имя это отзывается тоскливым воем где-то внутри, отчего Ривай слегка склоняет голову и прикрывает глаза. Боль не прошла. И не стала слабее. Дышать было всё так же тяжело, а порой практически невозможно, как и в тот день. Он просто привык к этим ощущениям, служившим ему отчетливым напоминанием о собственных ошибках и позорной нерешительности. Он не мог избавиться от мысли, что, признайся он Эрену в своих чувствах раньше, всё могло бы быть иначе. Он мог бы всё ещё быть рядом с Аккерманом, наполняя каждый день своим присутствием, светом, наполняя жизнь Ривая смыслом.       Но размышления эти были пустыми и лишь бередили с трудом зарастающие раны. Сожалеть поздно, гадать, как оно могло повернуться, — просто глупо. Поэтому Аккерман лишь крепче стискивает поводья и смотрит прямо перед собой.       Дорога, конечно же, была лишена каких-то изысков цивилизации вроде отсутствия камней и кореньев и наличия перевалочных гостиниц, но благодаря огромному количеству колонистов, проходивших по ней каждые осень и весну, была неплохо утрамбована и достаточно широка. Они со Смитом и не слишком объемными пожитками Аккермана в телеге вроде оружия, сундука с одеждой, книг, ценных бумаг и кое-каких запасов провианта направлялись на север штата, в Дулут. Для зимовки, конечно, место это было не совсем удачным, так как высокая влажность обеспечивала довольно холодные, с трескучими морозами зимы, но из-за расположения прямо на берегу озера Верхнего, которое из-за ветров не замерзало даже в самую суровую стужу, предоставляло такую редкую в этот сезон и оттого очень ценную работу как торговля.       Ривай уже три года подряд как торговал с коренными и другими колонистами пушниной, добываемой им на охоте в окрестностях Дулута. Жил он весь зимний сезон в небольшой гостинице, которую держал выходец из Баварии, мистер Альнбах. В этом городе немцев вообще было много, что давало Аккерману возможность поговорить на родном языке, ставшем практически бесполезным в Новом Свете. Ему нравилось это небольшое поселение за спокойствие, тишину, приятное однообразие пейзажа вокруг, молчаливость людей, что была присуща большинству северян, наличие скромной, но все же не бедной библиотеки всё в той же гостинице Альнбаха и прочие приятные мелочи, делающие эти месяцы зимовки временем необременительным и умиротворяющим.       Аккерман слегка хмыкает, думая о том, что раньше воспринимал время в Дулуте как свою своеобразную спячку — работы гораздо меньше, нет нужды следить за хозяйством, из-за ранних сумерек и позднего рассвета сонливость становится неизменным спутником, а холод и подавно уменьшает всякое желание выползать из кровати с грелкой и шкурой старого гризли, служащей пледом. Да… Но теперь он точно знает, что спячка его длилась гораздо дольше, долгие десять лет, пока на берегу реки он не встретил самое удивительное создание мира.       На берегу реки… Ривай вспоминает свой сон и едва заметно хмурится. После смерти Эрена он часто видел во снах тот самый день, когда впервые познакомился с сиу. Ему снова и снова виделось, как он спасает того мальчишку, несет его в племя, сомневаясь и кляня самого себя, видит вождя, целительницу, весь их народ, такой для него странный, непохожий и непонятный в те первые дни. Ему отчетливо слышались голоса, пение, выкрики и шёпот спасенного мальчика… «Акичита?» Воин. Он назвал его воином.       Аккерман чувствует неясное беспокойство в груди и пытается вспомнить конец своего сна, за несколько мгновений до того, как его разбудили. Мальчик позвал его, и Ривай начал поворачиваться, чтобы… чтобы увидеть глаза.       Какие же у него были глаза?       — Ривай, — снова вырывает из раздумий Эрвин, и тот награждает назойливого нарушителя недовольным взглядом, — я могу спросить кое-что… личное?       Аккерман слегка приподнимает брови, искренне удивляясь подобному вопросу. Со Смитом отношения у них сложились исключительно деловые. Да, Ривай был безмерно благодарен мужчине, вытянувшему его из продолжительной и довольно опасной депрессии, где каждый день оборачивался мучительными размышлениями о тщетности любых усилий и бессмысленности его пустого существования. Аккерман об этих днях вспоминал неохотно, искренне пугаясь безжизненности и безразличности ко всему вокруг, что пропитали его насквозь после войны.       Эрвин протянул руку помощи, что-то увидел, понял, не стал задавать лишних вопросов, а просто предложил сомнительный билет в новую жизнь. Был ли он сам уверен в том, что в колониях они обретут счастье? Нет. Но Смит был любопытен, жаден до новых знаний и впечатлений, упрямо шагая вперёд и игнорируя практически любые препятствия. Риваю легко было последовать за ним, поверить в его идею и разделить его надежды, ведь своих у него совершенно не осталось.       Но настоящей дружбы между ними так и не завязалось. Они связывались только по вопросам рабочим, вроде новых путей транспортировки, обмена разномастной валюты колоний, торговли и прочего. О личном говорили редко и то лишь после нескольких бокалов крепкого вина.       — Ну спрашивай, — неуверенно пожимая плечами, отвечает Ривай после небольшой паузы.       — Я встречался с Рейссами не так давно, — как-то непривычно нерешительно начинает Смит, — у Рода были вопросы по освоению западных притоков Миссисипи. Так вот, я… разговорился с Кристой, и она вскользь упомянула, что ты какое-то время жил не один, — перехватив по-настоящему опешивший взгляд Аккермана, спешит добавить: — Нет, ты не подумай, Криста не болтала о тебе! Ты же знаешь, она не такая девушка. Она просто была очень грустной, я стал расспрашивать… И Род встрял в разговор, мол, она такая с тех пор, как ты навестил их где-то месяц назад. Я забеспокоился, и она поспешила меня осадить, что дело не в тебе, а в её друге, что временно проживал с тобой.       Эрвин наконец-то замолкает непривычно виновато, словно получивший нагоняй у учителя мальчишка, смотрит на Ривая, ожидая его реакции.       — Меня окружают какие-то сплетники, — недовольно бормочет Аккерман, впрочем, не чувствуя настоящего раздражения. Это было естественно, что Смит рано или поздно услышит об этом: — Но Криста сказала правду. Я действительно какое-то время делил кров с… — горло сводит внезапной судорогой, и Ривай показательно откашливается, используя это время, чтобы взять себя в руки. — С индейцем из племени сиу.       — Коренной? — от неожиданности дергает за поводья Эрвин, вызывая недовольное ржание гнедого здоровяка. — Чёрт, прости, Брут. Так, — переводит всё ещё изумлённый взгляд на друга, — ты серьёзно? Пустил в свой дом индейца?       — Они не дикие звери, чтобы от них шарахаться, — сам от себя не ожидая, огрызается Ривай. Поджав губы от досады, он отворачивается и уже спокойнее продолжает: — Но он… Эрен, он был не похож на всех остальных… Он был особенным.       — Был? — после недолгого молчания переспрашивает Смит. — Он что, умер?       — Его принесли в жертву в ходе какого-то ритуала, — совсем глухо отвечает Аккерман, глядя перед собой, но не видя ничего, кроме картин того страшного дня. — У них в племени есть поверье, что сила их божества хранится в кулоне, крупном камне, который должен носить один из них. Он становится чуть ли не богом для сиу — племя исполняет все его желания и не имеет права ни в чем ему отказывать. Но потом, — он сглатывает, слегка прикрывая глаза, — спустя тринадцать лет он должен умереть и передать этот камень следующему Хранителю.       — Почему он не может носить его до старости? — осторожно уточняет Эрвин.       — Как мне объяснила Криста, а ей — их целительница, — безжизненным голосом начинает Ривай, — один человек рано или поздно станет желать большего. Он может начать злоупотреблять своей властью, творя зло и разрушая гармонию, ради сохранения которой он был избран. Хранителем становятся мальчики десяти лет. Невинные, чистые души. И кулон вместе с жизнью покидает их раньше возраста алчности, как они говорят… — он оборачивается к Смиту и, как-то рассеяно покачивая головой, добавляет: — По мне — всё это глупые сказки, не имеющие смысла и приносящие одни страдания.       Они молчат какое-то время, невольно вслушиваясь в скрип снега под колесами телеги, треск оголившихся ветвей, звенящую тишину засыпающего леса. Аккерман, чтобы заполнить неловкую паузу, оборачивается назад, проверяя корову, заботливо укутанную наброшенным сверху одеялом из овечьей шерсти. В этом году он решил взять только её и лошадь. Подросших свиней он пустил на сало и вяленое мясо, раздав большую половину последним в этом сезоне гостям его причала, а овец передал сиу, решив, что им, остающимся в своем племени до весны, теплая шерсть нужнее.       — Знаешь, — задумчиво говорит Смит, — я с тобой, пожалуй, не соглашусь.       — Ты что, правда видишь смысл в ритуальных жертвоприношениях? — снова удивляясь, спрашивает Ривай.       — Нет, скорее, я понимаю, зачем они им нужны, — серьёзно отвечает друг. — Посмотри, что происходит с коренными сейчас. Чужаки, приплывшие на кораблях с неведомым им оружием, убивают, теснят, выгоняют с родных земель, считая, что имеют на это право, — он поворачивается к Аккерману, пытливо вглядываясь в его лицо: — А что будет дальше? Число колонистов растёт год от года, нам нужны новые земли, леса, угодья… Мы не остановимся, пока рано или поздно не поглотим всю эту землю, потому что это главная движущая сила и одновременно — камень преткновения, наше неуёмное любопытство и жадность. Мы захватываем соседние страны, острова, материки, — Смит качает головой, как-то сочувственно хмыкая самому себе. — Разве сможем мы отказать себе сейчас? Видя, какие богатства, возможности, новые горизонты таит в себе этот край земли?       — Не понимаю, как это связано с убийством Эрена, — прерывает пылкий монолог друга Аккерман.       — Мы сожрём их, Ривай, — внезапно тихо отвечает Эрвин. — Мы либо уничтожим их, либо попытаемся сделать похожими на себя. Нам не нравится их культура, нам не нравится их религия, нам не нравятся их обычаи, потому что нам это чуждо. Пока они будут другими, нас не отпустит это противное чувство вины. Вины завоевателей, — он переводит взгляд вперёд, невесело усмехаясь. — Мы заставим их выучить наш язык, носить нашу одежду, перейти в нашу веру. И тогда коренные растворятся в нас, будто их и не было вовсе, — снова повернувшись к другу, Смит добавляет: — Их культура и обычаи, непонятные и дикие для нас, это всё, что у них осталось, Ривай. Мы отобрали их землю, дома, выгнав в неприветливые степи и густые леса. И поэтому им важно знать, что они всё ещё есть. Всё ещё живы.       Аккерман молчит в ответ, обдумывая слова друга. Всё внутри отчаянно жаждет заспорить, не согласиться.       «Я должен уходить».       В голосе, взгляде, лице Эрена не было ни капли сомнения перед смертью. Он и правда знал, на что идёт и что это значит для его народа. Возможно, Эрвин в чём-то и прав. Скорее всего, так и есть, вот только…       — Боль не утихает, — шепчет он. Подняв голову и перехватив обеспокоенный взгляд друга, добавляет: — И теперь я не знаю, жив ли я.       Оставшуюся дорогу путники молчат, каждый погрузившись в собственные размышления.

***

      В Дулут они въезжают в густых сумерках. Им повезло, что стемнело относительно недавно, ведь передвигаться с такой поклажей, не имея возможности разглядеть дорогу, — по-настоящему опасно и безрассудно.       Сдав лошадей и корову конюху при гостинице и распорядившись подбежавшим работникам о багаже, мужчины спешат внутрь, зябко ёжась от пронизывающего насквозь ветра с озера.       — О-хо-хо! — стоит им переступить порог, звучно приветствует усатый Альнбах, который, несмотря на объемное брюшко, проворно выныривает из-за стойки и, лавируя между столами, спешит навстречу гостям: — Кого я вижу?! Мистер Аккерман! Мистер Смит! Вы в этом году припозднились — ваши комнаты простаивают уже неделю!       — Простите за неудобства, — отвечая на крепкое рукопожатие, улыбается Эрвин, — дел в колониях всё больше, а времени, к сожалению, всё так же в обрез!       — Да бросьте, какие неудобства! — потряхивая ладонь Ривая, протяжно басит хозяин гостиницы. — Таких приятных постояльцев я готов ждать хоть всю зиму!       — Очень признательны, — кивает Аккерман, отвечая доброй улыбкой. — Не найдется ли у вас что-нибудь перекусить?       — Перекусить? — шутливо возмущается Альнбах, проворно направляясь к кухне. — Обижаете, обижаете, мистер Аккерман! Для земляка у меня всегда найдется зауэрбратен[6]! — обернувшись и заговорщически подмигнув гостям, он тихо добавляет: — И стаканчик рейнского, разумеется!       — А не для земляка? — на всякий случай уточняет Эрвин, посмеиваясь над радушием хозяина.       — Друг моего друга — мой друг, мистер Смит! Располагайтесь, — указав на стол в углу небольшой таверны, занимавшей весь первый этаж, говорит Альнбах и исчезает за дверьми кухни.       Спустя полчаса мужчины с удовольствием смакуют мясное жаркое с картофельными клецками и квашеной капустой, обильно запивая всё это превосходным образчиком из виноделен в долине Рейна, много болтают и искренне смеются. Альнбах на закономерные вопросы о происхождении поданных гостям деликатесов лишь хитро ухмыляется и что-то городит про врождённую запасливость.       Усмехаясь очередной присказке баварца, Ривай склоняется к кружке и в этот же момент улавливает произнесенное за столиком в противоположном углу:       — Воште…{Хороший}[7]       Он тут же вскидывает голову, широко распахнутыми глазами обводя помещение и, наткнувшись на спину, затянутую в характерную расшитую бисером оленью куртку, вскакивает с места. Однако судьба жалует его, уберегая от глупой сцены обоюдного недоумения, и тот парень оборачивается на звук резко отодвинутого стула, являя Риваю чужое лицо.       Не его лицо.       — Ривай? — немного взволнованно зовёт Смит. — Всё в порядке?       — Да, — совладав с резко участившимся дыханием, отвечает тот, садясь на место, — я просто…       Его взгляд в сторону столика с вернувшимися к своим разговорам коренными не укрывается от Альнбаха.       — Вы что-то имеете против местных? — немного серьёзнее, чем прежде, уточняет хозяин.       — Нет-нет, что вы, — спешит разубедить Ривай, — я скорее…       — Приятно удивлён, — подхватывает Смит, видимо, поняв, что именно взволновало друга. — Мы рады, что вы без предрассудков!       — О, так вы об этом! — снова расслабляется баварец, делая очередной глоток вина. — Они неплохие ребята! Этой осенью к нам в поселение пришло больше индейцев, чем обычно. Видимо, совсем мы их прижали. Многие работают на пристани. Другие — чернорабочими. У меня на конюшне помогает пара мальцов, — он снова улыбается, отчего кончики пышных усов почти достают до глаз, — очень покладистые. Многие уже выучили язык. Это в основном парни из племени оджибве, как я понял, они теперь здесь главные, после того, как вытеснили сиу на юг.       — Вы хорошо поступаете, что даёте им работу, — говорит Ривай, снова бросая взгляд в противоположный конец зала. — Им сейчас нелегко приходится.       — Да, — слегка неловко ухмыляется Альнбах, почесывая подбородок, — и я не могу избавиться от чувства вины за это. Особенно, — он обводит стол рукой и, подняв глаза на собеседников, дергает плечами, — за то, как хорошо я здесь устроился.       — Мы все неплохо здесь устроились, — в тон баварцу добавляет Эрвин, и мужчины, не сговариваясь, чокаются кружками, допивая вино.       Ривай добирается до комнаты уже за полночь. Во всем теле ощущается приятная лёгкость, а голова частично освободилась от грустных мыслей. Да, вино творит чудеса.       Он сбрасывает сюртук, сев на кровать, снимает ботинки, оставаясь в рубахе и утепленных бриджах. Отбросив плед, собирается было быстро скинуть оставшуюся одежду и тут же нырнуть под одеяло, чтобы не замерзнуть, но раздавшийся стук в дверь и тихий голос останавливают его, буквально пригвождая к полу:       — Ривай?       Аккерман стоит, будучи не в силах пошевелить даже пальцами. Нет. Он ослышался. Перебрал вина, вот и мерещится всякое.       — Ривай, — снова стук, — это я.       Мужчина медленно оборачивается к двери, чувствуя, как сердце заходится трепыхающейся птицей, грозясь вылететь через горло. Он несколько раз бездумно прикасается руками к бриджам, лицу, проводит вверх-вниз вдоль рубахи, словно бы не понимая, куда вообще деть эти дурацкие руки?       — Ривай, — тихо и просяще, — открой, пожалуйста…       Аккерман медлит ещё несколько мгновений, а затем нерешительно подходит к двери. Это бред, просто бред. Он скучает, думает о нём постоянно. День был долгий, утомительный, вдобавок они выпили, вот и результат.       Да, всё так и есть. Ривай кладёт руку на засов и точно не знает, чего боится больше: увидеть на пороге ожившего мертвеца или не увидеть никого, разорвав этим так бойко бьющееся сейчас сердце?       Жестоко. Это будет слишком жестоко.       Он отодвигает засов и, зажмурившись, тянет на себя дверь. Выждав несколько секунд, открывает глаза и видит…       — Э-Эрен?       Там, в легком сумраке коридора, и правда стоит он. Слегка растрепанный, в непривычно тёплой одежде, всё такой же высокий и невероятно красивый.       Живой.       Аккермана захлестывает настоящая паника. Он отходит назад, прижимая руку к груди и пытаясь взять себя в руки. Господи, он сейчас и правда схлопочет сердечный приступ… Уперевшись ногами в край кровати, он буквально падает на неё, не отрывая взгляда от Эрена. Тот нерешительно заходит в комнату, тихо притворяя за собой дверь и застывая у порога. На таком знакомом, родном лице легко читается выражение вины и неловкости.       Это странно. Это просто уму непостижимо.       — Привет, Ривай, — после небольшой, мучительно пустой паузы тихо говорит Эрен, — я очень скучал.       Аккерман глупо открывает и закрывает рот, пытаясь выловить из мечущегося стада мыслей хоть что-то здравое и законченное, и поэтому не находит ничего лучше как:       — Твой английский стал лучше.       Это и правда так, конечно, акцент у парня похлеще, чем у Ривая, но слов он знает явно больше, чем раньше, и говорит гораздо увереннее. Эрен молчит какое-то время, удивленно моргая, видимо, точно не ожидая подобного наблюдения сейчас, но затем, согласно кивнув, отвечает:       — Да, я больше месяца работать здесь, на пристань. Там учиться.       — Больше месяца? — уточняет Ривай.       — Да, почти два, если точно, — нервно закусив нижнюю губу, говорит Эрен. — Здесь хорошо. Тихо, красиво…       — Чёрт! — яростно потирая лицо ладонями, цедит Аккерман. — Я сошёл с ума! Я всё-таки сбрендил… Чёрт-чёрт!       — Ривай, — зовёт парень, опускаясь перед мужчиной на колени и осторожно перехватывая его руки, — ты не сумасшедший. Я здесь. С тобой. Слышишь?       Аккерман поднимает голову и медленно, осторожно, словно бы боясь сделать резкое движение и рассеять такой сладкий морок, берёт лицо Эрена в свои ладони. Он обводит дрожащими пальцами мягкие губы, слегка заострившиеся скулы, тонкий нос, пушистые ресницы прикрытых глаз, перебирает мягкие волосы, чувствуя такой знакомый, забивающий лёгкие и разрывающий их волной топящего облегчения и сладкой боли запах, и ощущает, как по собственным щекам катятся несдержанные горькие слёзы.       — Эрен, — зовёт, и парень тут же открывает глаза, тоже покрасневшие и блестящие от слёз, а губы его сжимаются, удерживая всхлипы внутри, — это правда ты?       Сиу порывисто кивает, а во взгляде его плещется тоскливая вина.       — Но… как это возможно? Ты ведь умер, — Ривай отнимает ладони от лица Эрена, смотрит на них, а затем показывает парню, будто на них можно что-то увидеть, — умер у меня на руках…       — Знать, и мне боль, что ты пройти через такое, — шепчет индеец, обхватывая запястья Аккермана, нежно целуя его ладони, кончики пальцев, прижимая их к своему лицу. — Прости меня.       Ривай смотрит во все глаза, внутренне сладко замирает от каждого прикосновения и всё не может поверить. Как такое возможно? Он ведь помнит бесчувственное холодеющее тело в своих руках, помнит, как остекленел этот взгляд, даривший прежде столько тепла и смотрящий сейчас так открыто и искренне.       — Расскажи мне, Эрен, я не понимаю, — просит Аккерман, всё ещё сдерживаясь.       Нет, он счастлив! Безумно! Господи, волна безудержной радости нависает над ним, угрожая поглотить, лишить рассудка в любую секунду, но последний барьер, последний, самый острый страх, что всё это нереально, что всё это — выдумка, останавливают его. Он должен узнать. Понять. Убедиться.       Эрен согласно кивает и, не выпуская рук Ривая из своих, присаживается рядом с ним на кровать.       — Когда твои люди впервые приплыть на наша земля, — начинает он тихо, рассеянно перебирая пальцы Аккермана, — я быть совсем ребёнок. Мама запрещала мне говорить с ними, всё племя бояться бледнолицых. А потом совсем близко с нами поселился ты, — поднимает взгляд, слегка смущенно улыбаясь, — и все дети сразу интерес к тебе. Из-за шрамов мы звать тебя воином, акичита…       Мальчик из сна Ривая открывает глаза. Глаза глубиной со Вселенную.       — Это был ты, — охрипнув от внезапного осознания, шепчет Аккерман, пытливо вглядываясь в лицо напротив, — я спас тебя тогда, верно?       — Да, — широко улыбнувшись, кивает Эрен, — ты спас меня десять зим назад. Никто из сиу не мог трогать Хранителя, поэтому это судьба, что ты быть там.       Ривай неверяще качает головой, чувствуя себя невероятным идиотом. Как он мог не понять? Не заметить? Не узнать?       — Так вот почему тогда, на берегу, ты подошел ко мне, словно мы близкие друг другу люди, — добавляет он после небольшой паузы, чувствуя скребущее чувство неловкости.       — И не только поэтому, — ласково дотронувшись до щеки Аккермана, отвлекает от невесёлых мыслей Эрен. — Человек, который спас другого, становится господин его жизни. Тот, кого спасти, не может умереть без разрешения.       — То есть? — хмурится Ривай.       — То зелье, что я пить, посылает глубокий, вечный сон, — старается объяснить Эрен, подыскивая слова. — Но ты тогда, на церемонии, сказать, что не хочешь, чтобы я умирал — и шаман будить меня на рассвете, когда Ваган Танка уже указать нового Хранителя Таку Шканшкан.       — Получается, — после небольшой паузы пытается разобраться Аккерман, — ты не умирал? Тебе ничего не угрожало по-настоящему?       — Мы не знать точно. Ни одного Хранителя не будить раньше, поэтому мы не знать, проснусь я или нет, — пожимая плечами, отвечает Эрен. — Шаман говорить, что у меня большая воля к жизни, иначе Ваган Танка не спустить меня с солнца назад.       — А если бы ты не проснулся, что бы тогда было с моей властью над твоей жизнью? — всё ещё не до конца понимая, уточняет Ривай. — Ведь я же запретил, а ты мог бы умереть…       Сиу слегка тушуется, нервно усмехаясь:       — Они бы дать тебе корову. И кукурузу…       Аккерман пораженно молчит, глядя на Эрена. Внутри начинает закипать раздражение, вскормленное практически паническим состоянием последней четверти часа.       — Чёрт! Эрен, ты! — он пытается сдерживаться, но все равно хмурится с настоящей злостью глядя на парня. — Ты мог умереть по-настоящему, понимаешь?! Точнее… Я ведь и думал, что ты умер! Я… чуть с ума не сошёл! А ты тут… про кукурузу! Что за бред? Почему ты сразу не сказал мне? В первый же день? Что я могу запретить тебе умирать! Почему?!       Индеец как-то печально ухмыляется, а затем тихо говорит в ответ:       — Ривай, как ты думать, почему я не прийти к тебе сразу, как проснуться?       Аккерман молчит, только сейчас подмечая этот действительно странный факт.       — Я больше не сиу, — поясняет Эрен, и на лице его впервые видна простая человеческая тоска по чему-то навсегда утерянному, — больше не часть племя. Хранитель умирать — и другого пути нет. И я умереть для своих.       — Но почему ты хоть как-то не сообщил мне? — не в силах сдержать эмоций, спрашивает Аккерман. — Я ведь… боже, я похоронил тебя!       — Прости, — искренне шепчет парень, виновато прикрывая глаза. — Так… так было… Нунвэ {Так суждено}[8]! Понимать? Я больше не мог жить рядом, жить на их землях. Я стать изгоем и уйти в другие земли.       Ривай хочет было заспорить, назвать их верования и обычаи пережитком прошлого, темнотой, верхом первобытной наивности, но…       «Лакота шни окэхнигэй вамэшику» {Белый не поймет индейцев}[9].       Так ему сказал шаман. И был прав. Аккерман просто не способен понять их.       — Но ты, — всё же возражает он, — ты бы мог с самого начала рассказать мне, что я имею право спасти тебя! Я бы запретил…       — Ты добр, — с тёплой улыбкой перебивает Эрен, согласно кивая и ласково проводя пальцами по изувеченной щеке Ривая. — Но кому я бы быть нужен после церемонии? Поэтому я хотеть получить твою любовь. Понравиться тебе... быть нужным. Я уйти из племени за несколько дней до церемонии, чтобы побыть с тобой.       — Ты так наивен, — с грустной усмешкой шепчет Аккерман. — Ты ведь совсем не знал меня.       — Нет, — возражает собеседник. — Я долго тебя любил. Я наблюдать за тобой так много зим. Ты такой… твой труд, упрямство, сила. Доброта, — крупные слёзы снова бегут по щекам Эрена, а голос звучит глуше. — И я решить, что даже если ты меня не полюбить, то я хотя бы быть с тобой эти последние дни. И уйти счастливым.       Договорив, он опускает голову, всхлипывая и подрагивая от слёз. И Аккерман прекрасно понимает его состояние. Сколько в этих слезах былого страха быть отвергнутым любимым человеком, быть не принятым, непонятым. Нелюбимым в ответ.       Ривай подсаживается ближе и крепко обнимает Эрена, прижимая к себе, целуя его лоб, щеки, а затем вдруг натыкается на приоткрытые, ищущие губы и останавливается, слегка отстраняясь и заглядывая в глаза напротив:       — А как же душа, Эрен?       — Моя душа твоя, Ривай. Давно. Охихан кэй вэхнил {Навсегда}[10], — шепчет индеец, беря лицо Аккермана в свои ладони. — А ты дашь мне свою?       Ривай вместо ответа неторопливо и практически благоговейно прижимается к мягким губам, глотая судорожные вздохи, тихие стоны, упиваясь невероятным вкусом Эрена — мягким, сладостным, кружащим голову и лишающим дыхания.       — Я люблю тебя, — шепчет индеец, когда они наконец отрываются друг от друга, пытаясь отдышаться, — люблю.       — Вэшдэй лэхкэй нийэ, — тихо отвечает Аккерман. — Больше жизни. Навсегда.       И они снова целуют, обнимают друг друга, чувствуя себя невероятно полными абсолютного счастья и искренней любви.       За окном неслышно падает снег.

***

Пять лет спустя

      — Дерьмо! Ламбер! — кряхтит дородный ирландец, толкая шестом неповоротливый плот и обильно потея от натуги. — Долго ещё до этого причала?       — Терпение, дорогой мой Муррей, — утирая потный лоб, отвечает француз. — Мы почти… А! Вот и он! Саржа, готовь верёвку!       Трое мужчин неуклюже, но всё же пристают к берегу, привязывая своё незамысловатое судно к покосившемуся и частично заросшему мхом причалу, и поспешно выбираются на берег, прихватив оружие и пустые фляги.       — Что-то мосток уже порядком прогнил, — фыркает Муррей, сняв треуголку и взъерошив сальные рыжие волосы. — Тут кто-то живёт?       — Жил когда-то, — отвечает француз, что с трудом из-за раненой ноги взбирается на пригорок, — выходец из Германии. Занятный человек.       — Он умер? — уточняет ирландец, внимательно оглядываясь по сторонам.       — Как знать, — загадочно пожимает плечами Ламбер, ухмыляясь. — А вот и дом…       По одинокой постройке и царящей вокруг тишине сразу понятно, что тут давно никто не живёт. Француз оглядывается по сторонам, с приятной ностальгией вспоминая свой первый визит сюда. Как на огороде дозревали крупные плоды различных овощей, в загоне копошились шумные поросята, а на заднем дворе фыркала лошадь. Как из трубы тянулся тонкий дымок, наполняя окрестности терпким запахом домашнего очага. Как его приветствовал мистер Аккерман, человек скрытный, непростой, с явно увлекательным и богатым прошлым, отпечатавшимся глубокими шрамами на лице. Ламбер тепло улыбается и шагает прямо в дом.       Это место давно стало перевалочным пунктом колонистов. С начала войны[11] они оставляли здесь оружие, патроны, кое-какие съестные запасы, подлежащие долгому хранению, тряпки и спирт для промывки ран. Ламбер не сам узнал о запустении этого дома, поведал кто-то из боевых товарищей. И сейчас он смог воочию убедиться, что некогда уютный дом толкового и гостеприимного хозяина превратился в открытый для всех и каждого военный пост. Странное было чувство.       — Так он умер? — снова спрашивает Муррей, осматриваясь, пока Ламбер проворно открывает ящики с порохом и патронами. — Хозяин дома?       — Я точно не знаю, его никто не видел уже около пяти лет… Саржа, наполни фляги. Так вот… он ушёл на ежегодную зимовку в Дулут, но сюда так и не вернулся…       — Значит, точно помер, — резюмирует ирландец, сняв треуголку и коротко перекрестившись. — Вряд ли бы хозяин такого добротного дома допустил его запустение…       — Как знать, — повторяет Ламбер, собирая незамысловатый провиант из оставленных овощей и кукурузных лепёшек.       Они проводят в доме ещё около получаса, передохнув, перекусив и взяв всё необходимое. А затем направляются обратно к своему плоту. Нужно торопиться, им предстоит долгий путь на юго-восток, где происходили главные сражения. Ламбер выходит на улицу последним, где, на секунду остановившись, оглядывается по сторонам.       Да, он точно не знал, где был Аккерман сейчас, но в одном он всё же соврал своему боевому товарищу.       Полгода назад, когда их небольшой отряд искал помощи у коренных в лесах на севере Миннесоты, Ламбер случайно отбился от остальных и слегка заплутал. Решив, впрочем, не отчаиваться и провести время с пользой, он зарядил ружьё, намереваясь подстрелить какой-нибудь дичи им на ужин. И, когда за спиной раздался шорох, он немедленно развернулся, вскидывая оружие и… замирая. Это был Аккерман. Волосы слегка отросли, одет он был чуть менее по-европейски, чем прежде, а в руках держал внушительный самодельный лук.       — Не надо, — тихо сказал он, и Ламбер поспешил опустить ружье.       — Ох, простите, я и не думал в вас стрелять, — поспешил заверить француз, но Ривай лишь по-доброму ухмыльнулся:       — Я обращался не к вам, мистер Ламбер.       Проследив за взглядом мужчины, француз увидел стоящего от себя по левую руку индейца, молодого, высокого, держащего его на прицеле. Он смотрел пристально, настороженно, но слова Ривая его, кажется, успокоили, отчего он опустил лук и медленно подошёл к Аккерману.       Ламбер хотел было расспросить мужчину о том, куда он исчез и почему, но блеснувшая на кончике косички индейца бусина, та самая из турмалина и серебра, кажется, вечность назад подаренная гостеприимному хозяину, ответила на все вопросы. А те взгляды, которыми обменялись Ривай и его молчаливый спутник, лишь убедили француза в верности его предположений, отчего он лишь тепло улыбнулся и кивнул Аккерману, позволяя им раствориться в лесах.       Ламбер никому не рассказал об этой встрече. Он не считал Ривая предателем их борьбы, не вступившим в войну за свободу колоний. Нет. Аккерман уже прошёл свои битвы, уже понёс свои потери. И теперь, обретя невероятное, такое ценное счастье, ушёл с ним туда, где никто их не потревожит.       — Ну, чего ты там застрял? — ворчит Муррей, почти скрывшись за пригорком. — Поторапливайся!       Ламбер усмехается и бодро шагает вслед за своими компаньонами, кряхтя от боли в простреленной ноге.       Предсказания первых колонистов всё-таки сбылись — все они обрели новый смысл жизни здесь, в Новом Свете.       И Ривай Аккерман тоже.

Конец.

______________________________________________________ [1] Речь идёт о швейцарском философе XVI века Парацельсе, который успешно применил, а затем и описал вентиляцию кожаными мехами, предназначенными для раздувания огня в камине. [2] «Hiya epata! Hiya epata!» — (пер. с языка лакоты (дакоты)) «Нельзя трогать! Нельзя трогать!» [3] «Pilamayaye! Pilamayaye, wamášiču!» — «Спасибо! Спасибо, бледнолицый!» [4] «Kikta, hoksila, kikta wicasa» — «Проснись, мальчик, проснись мужчиной». [5] «Akičhita?» — «Воин?» [6] Зауэрбратен — традиционное блюдо немецкой кухни, жаркое из предварительно замаринованного в винном уксусе мяса. [7] «Woshte…» — «Хороший…» [8] «Núnwe» — «Так суждено», «Да будет так». [9] «Lakotá šhni okáhnige wamášiču» — «Белый не поймет индейцев». [10] «Oihá ke wánil» — «Навсегда». [11] Речь идёт о Войне за независимость США (1775–1783 гг.).