Ку

      Ривай просыпается, когда день уже в разгаре. В окно пробивается полуденное, по-осеннему тусклое солнце, заново растопленный очаг равномерно прогревает весь дом, а на улице вовсю кипит жизнь.       Медленно сев на кровати и размяв затёкшие мышцы шеи и плеч, Аккерман оглядывается по сторонам. В котелке над огнём греется вода, а на столе стоит накрытая салфеткой тарелка — видимо, Эрен оставил для него завтрак. Где сам индеец непонятно, ведь, помимо возни животных и шума листвы, с которой время от времени играет сентябрьский ветер, с улицы не слышно ни звука.       Ривай осторожно поднимается на ноги. Почти полностью зажившая рана противно ноет из-за вчерашнего незапланированного перенапряжения. Долгий, дольше обычного, сон хоть и принес ясность голове, бодрости телу не добавил.       Ночью, обработав рану глубоко уснувшего Эрена, Аккерман принялся «наводить порядок». Вынес из дома тело незадачливого вора, уложив его вместе с подельниками, а затем обыскал их сумки и карманы. Все деньги и драгоценности он сложил в один мешок, взяв который и прихватив ружье, прочесал ближайшие окрестности и нашёл то место, где мужчины оставили лошадей. Судя по клеймам, принадлежали они солдатам из форта, а потому, отвязав поводья от дерева и приладив мешок с награбленным к луке одного из сёдел, Ривай напутственно хлопнул животных по крупу, отправляя домой. Пусть местные власти сами разбираются с награбленным.       Вернувшись к телам, Аккерман забрал оружие — самое дорогое и необходимое в Новом Свете. Ружья, охотничьи кинжалы, пара кремневых пистолетов, патроны. А потом, оттащив трупы поглубже в лес, выкопал глубокую яму и устроил в ней братскую могилу. И дело было не только в соображениях безопасности от инфекции, рысканья хищников, разбирательств с местными властями. Ривай чисто по-человечески не мог оставить их гнить под открытым небом. В этом было что-то неправильное. Абсолютная циничная жестокость, которой он был лишён.       Поэтому до постели он добрался глубокой ночью, окончательно вымотавшись и вымокнув под дождём, и, не раздеваясь, повалился рядом с Эреном, находя особенное умиротворение в его спокойном дыхании и равномерном стуке сердца. Сон, правда, пришёл не так быстро, как ему хотелось бы, прогоняемый внимательным наблюдением за точёным профилем и ленивыми пространными размышлениями о собственных чувствах.       Перекусив наваристой кукурузной кашей с колотым пеканом и запив всё душистым, ярко пахнущим земляникой чаем, Аккерман умывается и, накинув пальто, выходит на улицу. Первый же вдох наполняет лёгкие свежим дурманящим ароматом осени, особенно ярким и насыщенным после ночного дождя. Запахи разные, острые, сливающиеся в неповторимый букет самой жизни.       Ривай словно бы видит и чувствует этот мир впервые. После произошедшего ночью с его глаз будто слетела пелена, что долгие годы прятала от него буйство красок, полноту ощущений, вкус жизни. Он слегка улыбается собственному лирическому настроению и, спустившись с крыльца, отправляется на поиски Эрена.       Эрен. Имя парня отзывается неясным трепетом в груди, сладкой истомой растекаясь по телу. Осознание собственных чувств к нему хоть и было внезапным, но стыда, отторжения или сомнения не вызвало. Он привязался, проникся, почувствовал острую необходимость в его присутствии рядом.       Готов ли Ривай изменить свой привычный уклад ради всё ещё мало знакомого, не до конца понятного, такого не похожего на него самого Эрена? Вопрос крутится в голове снова и снова, а затем отпадает сам по себе, когда, спускаясь к причалу, Аккерман видит парня.       Индеец сидит на небольшом камне у настила, подсунув одну ногу под себя. Бинт с шеи он уже снял, намазав тонкую рану одному ему известным снадобьем. Ривай думает было возмутиться, но цветущий бодрый вид и здоровый цвет кожи явно свидетельствуют о том, что парень чувствует себя отлично. В одной руке он как-то неуклюже, а, скорее всего, просто впервые держит альбом, тогда как другой наносит толстые линии куском угля. Аккерман смотрит на него, и всё становится как никогда ясным и простым. Ведь поза Эрена, сосредоточенное выражение лица и, да чёрт с этой нерешительностью, само существование его в жизни Ривая выглядят чем-то настолько родным, привычным и единственно желанным, что никаких вопросов о правильности принятых решений, осознанных чувств в голове не остаётся.       Он хочет быть с Эреном. Он готов на всё, чтобы удержать его рядом.       — Хинхани вэсти! — приветствует он, подходя ближе.       Парень вздрагивает, будучи застигнутым врасплох, и, ярко покраснев, прячет свои художества за спиной.       — Доб-брый утро! — смущенно улыбаясь, отвечает он. — Я… взять твой…       — Альбом? — подсказывает Ривай, откровенно любуясь таким открытым живым лицом.       — Да! Ты… не хотеть? — осторожно интересуется он, неловко сутулясь и обретая тем самым неуловимое сходство с нашкодившим щенком.       — Всё в порядке, Эрен, мне не жалко, — ухмыляется Ривай, подходя ближе. — А теперь покажи, что там у тебя?       — Хийа! — отрицательно мотает головой сиу, отодвигаясь ещё дальше. — Не сделать… Рано!       — И всё же… — Аккерман придвигается почти вплотную, замирая в паре сантиметров от пунцового лица индейца, и, воспользовавшись его растерянностью, выхватывает листы.       — Ривай! — возмущается Эрен, вскакивая и пытаясь вернуть свои наброски, но мужчина уже успевает увидеть, чем на самом деле смущен юный художник.       Природные задатки в рисовании у индейца явно есть. Возможно, он и раньше тренировался, рисуя на выделанной коже или занимаясь наскальной живописью. Он неплох в соблюдении пропорций, передаче черт несколькими точными штрихами. Есть некая неуклюжесть, неряшливость, торопливость, как, впрочем, и во всем, что он делает. Но… Но далеко не техническая сторона вопроса заставляет мужчину замереть, внимательно вглядываясь в незаконченное изображение.       Эрен рисовал его, Ривая. Просто лицо. Он словно смотрит куда-то в сторону, слегка прищурившись. Но самым странным и иррациональным, по мнению Аккермана, был тот факт, что сиу нарисовал и шрам. Разве не лучше было бы представить его лицо без дефекта? Таким, каким оно было далекие шестнадцать лет назад? При этом он не мог не удивиться тому, как аккуратно, даже любовно в каком-то смысле были прорисованы эти рубцы, так четко совпадая с реальным их положением на его лице.       — Я… — Эрен неловко мнется рядом. Видимо, волнуется, что сделал что-то неправильное. — Я… хотеть…       — Очень хорошо, — прерывает его Ривай, слегка ухмыляясь. Подойдя ближе, он усаживает парня на место и возвращает ему альбом: — Давай я помогу тебе…       Рисовать самого себя, конечно, странно. Аккерман едва ли представлял собственное лицо таким… благородным, мужественным, даже красивым. Он привык думать, что его вечно хмурый вид скорее отпугивает, отталкивает, в совокупности со шрамом порождая ассоциации не слишком приятные и привлекательные. Но Эрен видит его иначе. Он вообще весь этот мир видит чуть лучше, чем он есть на самом деле. Чуть лучше, чем он того заслуживает.       Ривай встаёт у парня за спиной и, упершись в камень коленом и заглянув в листок через плечо Эрена, даёт советы:       — Здесь… вот здесь, да! Ты перестарался, слишком сильно нажимал, поэтому вышло так жирно и неровно, так… — он оглядывается и, заметив, что парень взял с собой перекусить пару ломтей хлеба и яблоки, отрывает небольшой кусочек мякиша и скатывает из него шар. — Давай-ка слегка подотрём…       Эрен смотрит на то, как бледнеют росчерки угля, как на восьмое чудо света. Тут же тянет руку, взглядом умоляя дать ему попробовать. Ривай снисходительно хмыкает и передаёт мякиш индейцу. Пока парень увлеченно исправляет свои ошибки, Аккерман исподтишка наблюдает за ним. Он так близко, что тепло, неповторимый запах Эрена обволакивают его, убаюкивая и согревая. Рядом с ним всё кажется таким правильным и естественным, что Ривай, не позволяя себе передумать, придвигается ещё ближе и боком присаживается на камень, прижимаясь грудью к спине сиу.       Тот замирает на мгновение, а затем, довольно ухмыльнувшись и склонив голову сильнее, продолжает работу над рисунком. Так они проводят около получаса. Ривай тихо даёт советы, изредка беря уголь в руки и демонстрируя наглядно. Эрен, несмотря на языковой барьер, ловко схватывает все замечания и советы мужчины, время от времени прижимаясь к нему спиной и улыбаясь. Аккерман же, в очередной раз сделав несколько штрихов, передаёт уголь, но руки, просунутой под рукой Эрена, не убирает, осторожно переложив её на живот парня и сильнее прижав его к себе.       Так уютно, тепло. Правильно.       Животная страсть, что владела им вчера, сейчас молчит, утопленная новым, трогательным, хрупким чувством к Эрену. Его не хочется напугать, его не хочется замарать и осквернить своей похотью. Его хочется беречь от огромного злого мира вокруг. Сохранить в нём эту искренность, чистоту и абсолютную любовь ко всему живому.       Его самого хочется любить.       Аккерман выныривает из своих размышлений и понимает, что Эрен уже закончил рисунок и теперь, положив свою руку поверх его и переплетя их пальцы, смотрит на мирно текущую Миссисипи. Опустив подбородок ему на плечо, Ривай тоже смотрит вперёд, на серебристую поверхность воды.       И, чёрт побери, улыбается.

***

      — Ривай, — зовёт Эрен, когда, взяв плошки, доверху наполненные густым супом, они выходят на крыльцо, решив пообедать снаружи, — как… здесь быть?       — Как я сюда попал? — уточняет Аккерман. Получив утвердительный кивок, он невольно хмыкает: — Боюсь, у меня не хватит воображения и терпения объяснить тебе это всё.       — Ты говорить, — торопливо отзывается сиу, — я слушать!       — И ничего не понимать, — слегка передразнивая, добавляет Ривай, но увидев, как хмурится его собеседник, лишь приподнимает руку, сдаваясь. — Да история не очень интересная, — он отправляет в рот первую ложку, довольно жмурясь от потрясающего вкуса, и, посмотрев на индейца, видит, как тот самодовольно приподнимает брови. — Захвалил я тебя. Ой захвалил.       — Пежута вичаша {Повелитель снадобий}[1]! — ударяя кулаком в грудь, важничает Эрен, а Ривай лишь снисходительно ухмыляется в ответ.       — Я приехал сюда, — начинает он после небольшой паузы, задумчиво макая кусок хлеба в похлёбку, — потому что там, дома, на большой земле, у меня ничего не осталось. Я прошёл войну и… потерял всё.       В голосе нет настоящей боли, она прошла, утихла, отпечатавшись шрамами и легкой сединой на висках, но осталась тоска. Тоска по тем, кто всё ещё должен был быть жив.       — Кто это? — неожиданно спрашивает Эрен.       Аккерман поворачивается к нему, недоуменно хмурясь, и видит, что парень вытащил из вынесенного на крыльцо альбома лист с портретом Фарлана. Ривай молча отставляет миску и аккуратно забирает протянутый рисунок. Открытая улыбка и светлые серые глаза, так живо смотрящие с листа, как и прежде отзываются глухой болью в груди.       — Это Фарлан. Фарлан Чёрч, — тихо отвечает Аккерман, костяшками правой руки рассеянно потирая шрам.       — Ты его… любить? — в голосе слышны страх, неуверенность, а лицо такое потерянное, почти испуганное, что Аккерман не может сдержать грустной улыбки.       — Люблю. Но как друга. Кола, вошта кола {Друг, хороший друг}[2].       Эрена ответ успокаивает — это легко читается по его лицу. Но, видимо, что-то в словах, во взгляде собеседника его всё же смущает.       — Он… отправиться к солнцу?       — Что? — не понимает Ривай, отрываясь от разглядывания рисунка.       — Уйти, — сиу хмурится, подбирая слова. — Уйти… навсегда.       — Да, — кивает Аккерман, уловив суть сказанного. — Он умер. Погиб на войне, где я получил этот шрам…       На последних словах он слегка постукивает пальцами по неровным рубцам.       — Война? — переспрашивает Эрен, откладывая пустую тарелку в сторону и подсаживаясь ближе. — Воевать за река? Скот?       — Нет, — усмехаясь, отвечает Аккерман, перехватывая рисунок двумя руками и рассеянно помахивая листом. — На большой земле люди давно не воюют ради каких-то жизненно необходимых вещей. Они бьются за власть, за положение. Сражаются из жадности. Но самое смешное, что те, кто начинают войну, практически никогда в ней не участвуют. Не выходят на поле боя, а прячутся в тени, отправляя на смерть тысячи простых солдат, которым и дела нет до этой войны…       Эрен хмурится, слушая внимательно и силясь понять:       — Но… Вождь — токейа акичита {первый воин}[3]?       — Да, так должно быть, но, — Ривай пожимает плечами, сам толком не зная ответа, — в том мире всё не так, как здесь.       Они молчат, оба разглядывая такой точный в своём сходстве и поэтому же — безжалостный портрет молодого парня, только-только встретившего свои двадцать лет. Эрен поднимает осторожный взгляд на Аккермана и, что-то увидев в его лице, тихо просит:       — Расскажи о войне. Той войне.       — Как я и сказал, — после небольшой паузы начинает Ривай, отложив рисунок в сторону и сложив руки на коленях, — войны теперь начинаются из-за жадности. Эта была такой же. Один из королей, вождей Старого света, Фридрих Второй, стал занимать в Европе слишком много места, и это, конечно же, не понравилось остальным. Особенно нашей, моей императрице, Марии Терезии…       — Виньян {Женщина}[4]? — с искренним недоумением спрашивает Эрен, даже слегка выпрямляясь в пояснице.       — Да, — усмехаясь, кивает Аккерман. — Более того, их в итоге было целых три. Наша, русская и француженка. Их даже прозвали «союзом трёх баб»…[5]       — Скво никогда не иметь власть, — всё ещё не веря, качает головой сиу.       — Я же говорю, на большой земле всё не так, — с тихим смешком отвечает Ривай. — Но знаешь, Мария Терезия — хороший правитель. Пожалуй, по ней я даже скучаю.       Эрен фыркает, перехватывая насмешливый взгляд Аккермана.       — Как бы там ни было, Фридрих по всем статьям должен был проиграть, но… Он оказался человеком удивительным, — Аккерман молчит какое-то время, снова рассеяно поглаживая изувеченную щёку, а затем продолжает: — Я лично увидел его всего один раз. В той самой битве.       Ривай смотрит прямо перед собой, а в голове мерными волнами прилива набегают воспоминания.       — Наше войско перешло реку, Заале[6], вроде бы, и заняло, как нам казалось, очень выгодную позицию. У нас было больше людей, больше орудий, преимущество расположения, но…       «— Вперёд, вперёд! — грузный командир полка раскраснелся от натуги, пытаясь перекричать топот лошадей и то и дело привставая в седле. — Вперёд, сонные мухи!       Ривай, поудобнее перехватив ружьё и слегка сдвинув треуголку на затылок, упрямо шагал вперёд, стараясь не сбавлять темп и не отрываться от своих. Они шли единым, плотным строем, звеня оружием, хлюпая носами от осенней прохлады и смотря в затылок впереди идущего солдата. Казалось, что всё шло, как должно.       Но Аккерман то и дело поправлял ремень портупеи и бросал напряженный взгляд в сторону внушительной армии противника, расположившейся на другом конце поля. Обманный маневр его, Ривая, армии проходил прямо под носом у Фридриха Второго. Аккерман, естественно, не был знаком с прусским королём лично, однако тот, по многочисленным рассказам, слухам и по его собственным делам, не производил впечатление человека самонадеянного и глупого. Встречаясь с соединенной французско-имперской армией, явно превосходившей в количестве его собственное войско, Фридрих точно не мог быть настолько уверен в собственной победе, чтобы сейчас доверчиво купиться на избитый отвлекающий манёвр скачущей взад-вперёд по полю кавалерии. Такой трюк, что должен был принести им лёгкую победу, в глазах Ривая выглядел детским подглядыванием в жмурки. Ты, конечно, можешь победить и сжульничав, но только при условии, что не попадёшься.       — Полковник! — крикнул кто-то из идущих впереди, и Аккерман невольно вздрогнул от проскользнувшей в голосе паники. — Полковник, там…       Снова бросив взгляд в сторону войск противника, Ривай нахмурился и нервно сглотнул. Легкая кавалерия, гусары, в приличном количестве хлынули вперёд, легко расправляясь с неповоротливыми французскими конными жандармами. Они смели их за несколько минут, сдули, подобно карточному домику, практически не замедлив хода лошадей.       И теперь направились к ним, незадачливым пехотинцам, собиравшимся напасть исподтишка…       — Перестроиться! Живо! — в один голос завопили командующие, но даже безусым мальцам в их рядах было понятно, что они не успеют встретить противника лицом к лицу.       Они остались без прикрытия конницы, и теперь их просто затопчут. За гусарами в сторону растерявшихся, срочно сворачивающих неудавшийся манёвр французов и австрийцев, направились и прусские гренадеры. Они бежали так быстро, будто бы каждого из них сам Фридрих хлестал по ногам, заставляя нестись чуть ли не быстрее конницы, громыхая ружьями и издавая устрашающий вопль.       Столкновение вышло мощным и по силе напоминало практически одновременно прокатившиеся по пехотным колоннам снаряды катапульты, что оставили за собой целые полосы распластанных, затоптанных копытами тел. Ривай, метко отстреливаясь и время от времени швыряя в скопления противников гранатами, видел, что его армия неотвратимо проигрывает. Радовало лишь, что Фарлан остался в резерве…       — Держать строй! Я сказал, держать строй, цыплячье дерьмо! — орал полковник, брызжа слюной и размахивая тесаком, но, обернувшись назад, Аккерман увидел, что добрая половина доблестной имперской армии уже побежала в противоположном направлении.       Они бросали оружие, пытаясь облегчить и ускорить собственный бег, практически тут же получая выстрелы и удары штыков в неприкрытые спины. Оказывали сопротивление лишь немногочисленные швейцарские полки, вставшие в каре и по мере сил сдерживающие наступающих прусских гренадеров, закидывающих противников гранатами.       — Подайте сигнал! Пусть французский жирдяй пустит резерв! — закричал один из командующих.       Сигнальные выстрелы неизбежно терялись среди общей какофонии и дымовой завесы, поднявшейся над полем битвы, но, видимо, главнокомандующий Субиз и сам понял, что дело дрянь. Полоснув очередного соперника тесаком, Аккерман увидел, как к ним на подмогу двинулись резервные войска.       Где-то там был и Фарлан.       Внезапный оглушительный грохот орудий перекрыл весь остальной шум, и в ту же секунду те самые «спасители» исчезли под шквалом падающих ядер. Были слышны крики, стоны, бесчувственные тела разлетались в разные стороны от каждого взрыва. Резервные войска были выведены на чистую бойню, устроенную прусскими пушками, предусмотрительно расположенными на высоком холме.       — Фарлан! — Ривай сам не узнал свой голос в этом зверином надрывном вопле, вырвавшемся из его груди.       Резко развернувшись, он поднял ружье вверх и на штык поймал скачущего к нему противника. Мощным ударом свалив кряхтящего солдата с лошади, он одним махом запрыгнул в опустевшее седло и пустил коня в галоп.       Вокруг разверзся настоящий ад. Тут и там раздавались взрывы, выстрелы, нечеловеческие вопли, какие-то приказы, уже давно не имевшие смысла, предсмертные крики… Из-за дыма ничего нельзя было разглядеть дальше двадцати ярдов, а в лицо то и дело попадали каменья земли, вскидываемые в воздух очередным взрывом. Ривай мчался вперёд так, словно пытался опередить пули, совсем не заботясь о том, что лошадь может оступиться, рухнув в овраг и придавив его собой.       Аккерман ведь не хотел разделяться с Фарланом, просил их старшего оставить и его в резерве или же разрешить другу пойти вместе с ним, но Чёрч, озорно и нагло ухмыляясь, призвал верить в него, дать ему шанс показать, на что он способен.       Ривай мчался вперёд и молился о капельке чуда. Не для себя, а для своего лучшего, и, что уж таить, единственного друга. Пусть Фарлан будет жив — это всё, чего он хотел.       Внезапный взрыв прямо перед лошадью выбил Аккермана из седла, и он рухнул на землю, сильно приложившись спиной и головой. Лицо, правую руку и грудь жгло нестерпимой болью — осколки снаряда глубоко распороли кожу. Кровь стекала в рот, в голове шумело и грохотало, словно бы в колокольной башне. Ривай с трудом, далеко не с первой попытки поднялся на ноги, потеряно оглядываясь вокруг.       Как же он найдёт здесь Фарлана?       Он шёл вперёд, спотыкаясь, отшатываясь от взрывов, бегущих и толкающихся солдат, потерявших наездников лошадей. Рубашка на груди и рукав полностью пропитались кровью, противно прилипая к телу, а правая сторона лица горела, словно бы её прижгли раскаленной кочергой. Голова кружилась всё сильнее, ноги заплетались друг о друга, а перед глазами всё расплывалось, мешая разглядывать лица раненых и погибших.       Когда Аккерман добрался до места, где был атакован резерв, силы покинули его окончательно, и он просто рухнул на землю. Тряхнув головой, приподнялся на руках и осмотрелся вокруг, невольно задерживая дыхание. Они все были здесь. Сотни солдат, не успевшие даже пыль посадить на сапоги, лежали в грязи, измазанные кровью, присыпанные землёй, разодранные, сломленные.       Мёртвые.       — Фарлан! — снова хрипло позвал Ривай, сплёвывая кровь и всматриваясь в остатки человеческих тел. — Фарлан, где ты?!       Над этим местом стояла невыносимая, просто чудовищная тишина. Ни одного предсмертного хрипа, молитвы покаяния, жалобного стона о помощи. Ничего.       Будто бы нет никакой надежды.       Но её и правда нет. Аккерман понял это, когда нашёл друга. Его верхнюю половину. Тело было обрублено прямо по линии новенького мундира. Ниже пояса — лишь кровавое месиво внутренностей, вывалившихся на траву.       Ривай медленно опустился рядом, как-то задумчиво рассматривая лицо Фарлана.       — Ты… такой бледный, — прошептал Аккерман. Взяв друга за руку, начал растирать и согревать дыханием чудовищно ледяные пальцы: — Ты замёрз, Фарлан. Тебе нужно домой.       Сражение подходило к концу вместе с закатом дня, всё очевиднее обнажая победу прусского короля. Французско-имперская армия была разгромлена, сметена, практически уничтожена. Тысячи были убиты, тысячи взяты в плен. Но Ривай не замечал ничего вокруг.       До тех самых пор, пока его не увели прусские солдаты, он сидел возле безмолвного друга, сжимая его руку и никак не желая расстаться…»       — Из плена меня вернули где-то через полгода, — помолчав какое-то время, говорит Ривай, кутаясь в пальто. — Несколько сотен солдат обменяли на прусских подданных. К тому времени я уже встал на ноги, оправился от ранения и более или менее смирился. Но когда вернулся домой, я понял, что война забрала у меня гораздо больше. Моя мать, Кушель, умерла от туберкулёза, а Изабель, невеста Фарлана, получив известие о его смерти, ушла в монастырский приход, где помогала врачам. Через пару месяцев она тоже умерла от заражения крови.       Аккерман поднимает взгляд на Эрена и видит набегающие слезы в этих прекрасных глазах.       — Мне жаль… — шепчет он, беря Ривая за руку.       — Я потерял смысл жизни, — тихо говорит мужчина, пальцами поглаживая запястье Эрена. — Не понимал, что делать, куда идти. Ради кого? Я даже… — поднимает взгляд, готовясь встретить осуждение. — Я даже хотел убить себя.       Эрен прикрывает глаза, хмурится, будто бы ему физически больно от этого признания. А затем резко подаётся вперёд, крепко, как-то отчаянно, словно боясь потерять Ривая прямо здесь и сейчас, обнимает и прижимает к себе.       — Нет… — горячо шепчет, утыкаясь лбом в плечо. — Нет, нет. Не делать. Остаться… Остаться здесь.       — Я не уйду, Эрен, — так же тихо отвечает Аккерман, обнимая парня в ответ. — Я и правда не знал, чего ради я продолжаю жить. Но теперь, теперь я…       Сиу выпрямляется, пытливо заглядывая в глаза напротив, и Ривай теряется от такого щемящего ожидания, требовательного, ищущего.       Аккерман боится. Боже, как же страшно, когда кто-то так остро зависим от твоих поступков, решений, слов. Он боится этого. Боится и «бежит».       — Эрен, осталась работа, которую нужно сделать до заката.       Сиу несколько мгновений никак не реагирует, видимо, не веря, что разговор о важном закончится вот так. А затем, кивнув, отодвигается и, поднявшись, уносит грязную посуду на задний двор, где стоит ведро для мытья.       Ривай смотрит ему вслед какое-то время, а затем, прикрыв глаза, коротко чертыхается, кляня самого себя за позорную нерешительность и трусость.

***

      К вечеру опять начался дождь, что, впрочем, было явлением вполне закономерным, ведь на Север наконец-то пришла осень. Ветра не было, а потемневшее небо умудрялось то тут, то там пробиваться сквозь тучи яркой россыпью звёзд. Ривай такую погоду, такое время года любил. Оно более всего соответствовало его душевному состоянию — лёгкая меланхолия, тишина, умиротворение.       По крайней мере, он чувствовал себя именно так до появления Эрена.       От этой мысли он ухмыляется и, перехватив поудобнее ручку ведра, выходит во двор. Мышцы ломило от усталости и стресса последних дней, а потому Ривай решил побаловать себя полноценным купанием. Через четверть часа лохань под навесом была наполнена исходящей паром горячей водой, в которую Аккерман бросил несколько ароматных трав для дезинфекции ран и расслабления мышц.       Эрен, ничего не объяснив, куда-то ушёл несколько часов назад, взяв с собой полюбившийся альбом и лошадь, а потому в доме и в окрестностях царят тишина и покой уединения.       Не желая лезть в остывшую воду, Ривай проворно стягивает с себя всю одежду, складывая на короб с дровами, и, поёжившись от холода, быстро забирается в лохань. Вода слегка переливается за край, когда он погружается целиком, так, что виднеется лишь верхняя половина лица. Аккерман практически стонет от наслаждения, чувствуя, как целительное тепло проникает под кожу, расслабляя узлы мышц, промывая раны, царапины, поглощая напряжение и усталость. Он прикрывает глаза, откидываясь затылком на край лохани и старается не думать ни о чём.       Сказать проще, чем сделать.       Все мысли рассеиваются и отступают, освобождая место одному конкретному, весьма яркому и желанному образу. Эрен. Ривай не может думать ни о чём и ни о ком другом, кроме сиу, все ещё сетуя на собственное малодушие.       Тем не менее в голове вспыхивают отрывочные воспоминания, фантазии, носящие характер вполне определенный. Сильные руки с тонкими длинными пальцами, плоский живот с аккуратной впадинкой пупка и темной дорожкой волос вниз, крепкие мышцы, отчетливо виднеющиеся под смуглой, такой нежной и гладкой на ощупь кожей. А лицо… Ривай невольно прикусывает нижнюю губу, вспоминая красивый рот парня. Такие необычные черты. Такой неземной цвет глаз. Мягкие волосы, сносящий голову запах, голос, такой соблазнительный в хриплом шепоте.       «Рив-вай».       Фантазия такая яркая и реальная, что первое прикосновение к собственной руке Аккерман ошибочно принимает за качественную игру воображения. Но когда смелые горячие пальцы оглаживают линию ключиц, мужчина резко выпрямляется и распахивает глаза.       Как Эрен смог подкрасться незаметно? Индеец стоит рядом с лоханью, опершись на неё бедром, и, слегка прикрыв глаза, смотрит на Ривая. Их взгляды встречаются, но никто не произносит ни звука.       Кровь стучит в висках, сердце стремительно набирает обороты, член тяжелеет мучительно и быстро, и Аккерман не может найти в себе сил прогнать Эрена.       Может… и не стоит прогонять? Может…       Додумать он не успевает. Эрен выпрямляется, быстро скидывая пончо и леггины, и, ни капли не смущаясь собственной наготы и пожирающего взгляда, судорожно заметавшегося по смуглому подтянутому телу, залезает в воду. Лохань просторная, легко вмещает и двоих, — Эрвин как-то пошутил о скрытых комплексах Аккермана, получив за это удар в челюсть. Не сильный, но многозначительный.       Эрен опускается прямо на Ривая, расположив колени по обеим сторонам от таза мужчины и сев ему на бёдра. Руки он какое-то время держит на бортиках, внимательно вглядываясь в лицо напротив, но затем, не заметив явного сопротивления и отторжения, осторожно кладёт ладони на грудь Аккермана. Ривай задерживает дыхание, чувствуя, как всё тело откликается на Эрена. Он ловит каждый взгляд, каждый вдох и выдох, каждый взмах ресниц. Он так чутко и остро настроен на парня, что руки сами собой соскальзывают ему на талию, слегка, но при этом достаточно очевидно подтягивая желанное тело ближе.       Эрен же опускает взгляд ниже, исследуя им многочисленные шрамы и ранения. В его глазах столько искренней тоски и сожаления, что Риваю практически стыдно за собственные увечья.       — Много войн. Так много… боль, — тихо шепчет сиу, осторожно проводя пальцами по грубым неровным рубцам. — Так много страдать.       Шёпот хриплый, надломленный. Печаль всего мироздания, не иначе. Аккерман осторожно берёт красивое лицо в ладони, заставляя парня встретиться взглядами.       — Всё хорошо, Эрен. Мне больше не больно. Больше нет.       Индеец накрывает руки мужчины своими, крепко переплетая пальцы, и слегка улыбается в ответ. Взгляд его впервые со времени их знакомства задерживается на шраме, изуродовавшем лицо Ривая с правой стороны. Эрен медленно проходится по неровному, грубо штопанному рубцу, начинающемуся от виска, распоровшему щеку прямо под глазом, протянувшемуся вдоль носа, зацепившему уголок губ, отчего улыбка всегда выходит немного кривой, и заканчивающемуся небольшим крючком под нижней челюстью. Аккерман от такого осмотра чувствует себя не в своей тарелке, боится, чёрт, так боится увидеть отвращение на лице Эрена. Боится, что он разочаруется, отпрянет, отведёт взгляд.       Кто угодно, только не он.       Но сиу лишь придвигается ближе и невинным нежнейшим поцелуем касается истока шрама, прижимаясь губами к виску.       — Васата акичита {Сильный воин}, — бормочет он едва разборчиво, скользя мягкими губами вдоль рубца. — Мидэхва акичита… {Мой воин}[7].       Шепот парня пробегает по позвоночнику Ривая и скатывается прямо в пах. Растущее возбуждение более чем очевидно. Но, что не может не радовать Аккермана, тело Эрена реагирует схожим образом, и в живот ему упирается яркое тому свидетельство.       Дождь почти прекратился, перейдя в лёгкую капель, изредка прорезающую тишину подступающей ночи. Сумерки обволакивают, кутают со всех сторон. Но Ривай сейчас едва ли способен сосредоточиться на чём-либо ещё, кроме гибкого, податливого, отзывчивого тела у него в руках. Он гладит руками упругую кожу, обводя рисунок мышц, оглаживая крепкие бёдра, ягодицы, изящный изгиб поясницы, прижимает парня ближе, водит носом по линии ключиц, вдыхая умопомрачительный терпкий запах сильного мужского тела, пробует на вкус, целует шею, прихватывая губами бархат кожи и буквально пьянея от тихих стонов, шумных вздохов и горячего шёпота:       — Ривай… Рив-вай, прошу…       Эрен едва ли понимает, чего просит, но неопытность компенсирует природным любопытством и искренним глубоким чувством к Аккерману. Он настойчиво и жадно оглаживает ладонями торс мужчины, пальцами пробегая по клину волос внизу пресса, отчего Ривай непроизвольно втягивает живот и прижимает сиу ещё сильнее. Эрен, ухватив его правую руку, трепетно целует ладонь и подушечки пальцев, словно сокровище, словно величайшую драгоценность. Проделывает то же самое с левой рукой, а затем переходит к лицу Аккермана. Трепетно целует лоб, виски, закрытые веки, переносицу, скулы, подбородок. Ривай, сходя с ума от этой невинной пытки, тянется за первым, невероятно желанным поцелуем, но Эрен внезапно накрывает его рот ладонью.       — Хан, нет, — тихо говорит индеец, с трудом произнося слова из-за сбившегося дыхания. — Нельзя.       — Нельзя? — неверяще переспрашивает Аккерман и, получив утвердительный кивок, стремительно скользит ладонью к крепко стоящему члену парня и сжимает его ласково, но настойчиво, выбивая протяжный стон: — Вот так, значит, можно, а целовать нельзя?       — М-мах, — цепляясь за плечи Ривая, жмурится Эрен, невольно ёрзая и подаваясь навстречу ласкающей ладони. — Губы… Нагхи[8]…       — Нагхи? — прикрыв глаза и ловя каждую эмоцию на лице напротив, шепчет Аккерман, лениво двигая рукой. — Что это?       Сиу крупно вздрагивает, с силой сжимая пальцы и оставляя красные полосы на коже Ривая, и, с трудом открыв глаза и облизнув губы, отвечает, указав себе пальцем в грудь:       — Нагхи. Ду… ду…       — Душа? — подсказывает Аккерман, усиливая хватку и наращивая темп.       — Д-да! — почти вскрикивает Эрен, утыкаясь лбом в шею Ривая и громко дыша.       — Губы, душа, — спустя какое-то время пытается сопоставить Аккерман и, почувствовав, что парень уже на пределе, скользит ладонью по его груди и слегка сжимает затвердевший сосок.       Эрен тут же выгибается с громким «а-ах», широко распахивая тёмные в ночных сумерках глаза, так четко отражающие звёздное небо, и кончает, хватаясь за Ривая, как за последний якорь, удерживающий его в реальном мире. Аккерман же не может отвести взгляд от этого прекрасного лица, полного жизни, естественной красоты, чувствительной искренности. Собственное ноющее в паху желание отступает куда-то на периферию, не мешая наслаждаться этим зрелищем.       «Я люблю тебя, Эрен».       Слова настойчиво бьются внутри черепной коробки, перекатываются на кончике языка, практически размыкают пересохшие губы, но…       Но старые страхи и дикая боязнь потери останавливают его. Он никогда и никого не любил так, как Эрена. Безумно, нелогично, остро. И он боится представить, что с ним будет, если парень уйдет из его жизни.       Какая глупость. Будто бы от того, что он не произносит слов любви вслух, она становится меньше…       Тем временем Эрен приходит в себя и, отстранившись, ласково смотрит на Аккермана. Переведя взгляд на губы мужчины, он вспоминает заданный вопрос.       — Душа, — показывает себе на рот и дует. — Меняться в поцелуй.       — Мы поменяемся душами? — тихо переспрашивает Ривай, поднимая руку и обводя пальцами чистые черты лица млеющего от такой незамысловатой ласки Эрена.       — Да, — кивает сиу, поднимая взгляд на любовника, — это серьёзно. Охихан кэй вэхнил {Навсегда}[9].       Аккерман уже готов сказать, что согласен, готов навсегда, но индеец неожиданно слегка приподнимается, заведя руку за спину, уверено сжимает член Ривая и направляет в себя.       — П-погоди, — едва не задохнувшись от острого наслаждения, вызванного прикосновением нежных прохладных пальцев к чувствительной коже, прострелившим тело насквозь, останавливает Аккерман. — Тебе будет больно, нужно… нужно смазать. И вода остывает, пойдем лучше в дом.       Эрен, успев было напрячься из-за внезапного отказа, кивает и встает из воды. Ривай нервно сглатывает, обведя голодным взглядом длинные ноги, крепкие мышцы, такое красивое тело, принадлежащее ему. Не удержавшись, тянется вперед и целует грубоватую из-за езды на лошадях кожу на внутренней стороне бедра. Сиу вздрагивает, удивленно охая, а затем, запустив пальцы в волосы Ривая, тянет назад, заставляя его запрокинуть голову. Смотрит внимательно, не отрываясь, и Аккерман впервые в своей жизни чувствует, что больше не принадлежит себе. Будто Эрен уже забрал его душу, выпил без остатка. Ни один генерал, ни одна императрица не имели такой власти над ним, как этот странный, неземной парень, ставший главной страстью, единственной настоящей любовью, смыслом всей жизни.       — Скорее в дом… — хрипло шепчет Ривай, поднимаясь из воды.       Они даже не вытираются толком, лишь накидывают простынь на плечи, чтобы добежать до дома. Там — падают на кровать, жадно рассматривая друг друга в теплом, золотистом свете догорающего очага.       Ривай поднимается, садится на пятки между ног Эрена и медленно ведёт пальцами от левой стопы до бедра, дразня нервные окончания, оглаживая напрягающиеся мышцы и усмехаясь нетерпеливому ерзанью заново возбудившегося индейца. Улыбка, правда, выходит нервной, ведь собственный налитой член уже ощутимо болит, требуя к себе внимания.       Ещё немного. Ещё немного времени.       Аккерман склоняется вперед и кончиком языка обводит ямку пупка. Скользит наверх, зубами прихватывая кожу, соски, тонкие, скульптурно выступающие ключицы, тянется к лицу, но, помня запрет, целует щеки, спускается на шею и с жадностью собственника зацеловывает кожу, оставляя яркие отметины.       «Мой, мой, мой»       — Рив-вай, чи нийэ {хочу тебя}[10]! — протяжно стонет сиу, выгибаясь навстречу и стискивая пальцами ягодицы любовника.       Такое откровение игнорировать сложно. Аккерман тут же тянется к стоящей у кровати плошки с травяной мазью. Можно было бы взять и масло, но отрываться от Эрена не хочется ни на секунду. Смазав пальцы, он перехватывает мутный от топящего возбуждения взгляд сиу и осторожно вводит палец в зовущее его тело.       Эрен морщится, прикусывает губы, но смотрит не отрываясь и не пытается отстраниться. Ривай же, желая отвлечь парня, снова целует шею, свободной рукой ласкает его член, шепчет на ухо какие-то постыдные глупости, не зная, понимает ли индеец хоть слово. Но Эрен расслабляется, подается навстречу, снова проявляя нетерпение. Его собственные руки торопливо, но нежно ласкают Аккермана, а дрожащие губы раз за разом повторяют любимое имя.       Внутри Эрена оказывается невероятно горячо и узко, так что первые несколько мгновений Ривай даже не может вздохнуть. Сиу, в свою очередь, запрокидывает голову назад, зажмурившись и приоткрыв рот, но длинные ноги проворно скрещиваются у Аккермана на пояснице, не позволяя отстраниться, прерваться, передумать.       — Эрен, — невероятно хрипло зовёт Ривай. — Эрен, посмотри на меня.       Этот взгляд… Глядя в огромные глаза, вобравшие в себя зелень хвойных лесов, золото прибрежного песка, черноту северных ночей и огонь, бегущий в крови коренных жителей, Аккерман чувствует себя на вершине самой высокой горы, вид с которой дарит ему весь мир на протянутой ладони. Эрен стал его миром, его личной Вселенной. Ничто больше не имеет значения. Ни горечь прошлого, ни обыденность настоящего, ни неясность будущего.       Есть только Эрен, выгибающийся в его объятиях, крепко, ищуще обнимающий в ответ, скользящий влажными, дрожащими губами по плечам, шее и груди Ривая. Шепчущий его имя, так зовуще, нежно, ласково.       Аккерман движется всё быстрее и быстрее, отчего старая кровать бьётся о стену дома, грозясь развалиться прямо под ними. Но разве это может отвлечь от невероятного ощущения горячей узости Эрена? От его сладких стонов и мутного взгляда, от его рук, царапающих плечи, бёдра, поясницу? Нет, Ривай уверен, что даже ломящийся в дверь гризли не сможет их разъединить сейчас.       Он входит особенно глубоко, и Эрен, прогнувшись в пояснице, кончает, выстанывая его имя и сильнее сжимая его член внутри. Аккерман зажмуривается, движется рвано, вколачивает полностью расслабившегося парня в смятые простыни и проваливается в небытие вслед за ним.       Он никогда не чувствовал себя таким опустошенным и полным одновременно. Он устал, тянущая боль в ране слабо прокрадывается сквозь послеоргазменный морок, но внутри него… в его душе, в его сердце растекается, кипит, затапливая все тело, каждую клеточку, невероятной силы любовь, способная остановить бег времени, замедлить ход жизни, затмить существование Вселенной.

***

      Риваю кажется, что он и не спал вовсе. Вроде бы, только-только ополоснул тело вместе с Эреном, лег на кровать, с довольной улыбкой вглядываясь в сонное и невероятно счастливое лицо напротив, закинув на него руку, прижав ближе, зарывшись носом во вкуснопахнущую макушку.       Но вот он моргает — а Эрен в своих привычных леггинах и мокасинах, достаточно бодрый, словно бы и не было этой бурной ночи, стоит у полки с книгами, задумчиво рассматривая старое перо. То самое перо, что вождь сиу дал Аккерману за спасение ребёнка много лет назад.       — Эрен? — сиплым со сна голосом зовёт Ривай, приподнимаясь на локте. — Почему ты встал так рано?       — Ку, — тихо отвечает парень, не сводя глаз с тонкого, пожелтевшего от времени подарка.       — Да, — после небольшой паузы согласно кивает Аккерман, решая, что эта тема почему-то для Эрена сейчас важна. — Я спас мальчика, и меня наградили пером.       Индеец переводит взгляд на Ривая, вопросительно подняв брови.       — Ну, вытащил мальчика из воды, он чуть не захлебнулся, — отмахивается Аккерман, всё ещё слишком сонный для долгих бесед. — И ваш вождь подарил мне за это перо.       Эрен смотрит пристально, слегка хмурится. Нет, по глазам видно, точно понимает, что было сказано, но… Не верит? Ждёт чего-то?       — Что? — недоумевает Ривай.       — Не спасать, — медленно говорит сиу, подбирая слова.       — То есть «не спасать»? — после пары мгновений молчания возмущается Аккерман, отодвигаясь к изголовью и принимая сидячее положение. — Спасать! Ещё как спасать.       — Да-да, — торопливо кивает Эрен, а затем, указав на перо пальцем, отрицательно мотает головой: — Не спасать.       Ленивые от недосыпа мысли неуклюже ворочаются в голове, и понять, что говорит сиу, сейчас особенно непросто.       — Не спасать, — упрямо повторяет Эрен, помахивая пером и подходя ближе. — Трогать.       — Трогать? — глупо переспрашивает Аккерман, устало потирая лицо. — Кого трогать?       — Дохка[11].       — Дохка… — хмурится Ривай, прилагая все усилия, чтобы вспомнить.       Он точно слышал это слово. Кажется, его несколько раз так называли сиу… Особенно в первое время.       — Дохка… Враг? — предполагает Аккерман и видит подтверждающий кивок в ответ. — Трогать врага?       Эрен на секунду задумывается, а затем, наклонившись, прижимает ладонь к груди Ривая там, где бьётся сердце:       — Бу-бум, — шепчет он, глядя в глаза напротив. — Бу-бум.       — Бьётся сердце? — кивок. — Трогать врага… у которого бьётся сердце?       Снова кивок.       — Живой враг, — догадывается Аккерман.       — Хан, да, — подтверждает Эрен, а затем, приподняв перо, серьёзно добавляет: — Танка Акичита {Великий воин}[12].       Было в этом что-то благородное. Ривай привык думать о коренных, как о бестолковых, кровожадных дикарях, лишенных понятия чести, доблести. Эрен был не таким, но Аккерман и не мог судить по нему всех сиу и остальных индейцев. Но то, что подвигом, поступком великого воина считалось прикосновение к живому врагу, заставляло думать о коренных в другом ключе. Что смелого в мародерстве, надругательстве, насмешке над поверженным, растоптанным, уже гниющим противником? Другое дело подойти на расстояние вытянутой руки, посмотреть прямо в глаза тому, кто может тебя убить, кто жаждет твоей смерти, но не сделать ничего, кроме прикосновения. В этом была сила, какое-то необъяснимое, грубое очарование.       — Я не враг вам, — тихо говорит Ривай, выныривая из размышлений. — Я не враг тебе, Эрен.       Сиу смотрит на него, улыбается уголком губ, но в глазах его Аккерман видит что-то, что заставляет невольно сесть прямее и нервозно поежится.       — Почему ты встал так рано?       Эрен смотрит на него в ответ и, пожав плечами, отвечает:       — Дохандуэ хи {Время пришло}[13].       — Что? Какое время?       «Эрен ведь Хранитель Таку Шканшкан, — звучит в его голове голос Кристы. — Хранитель Таку Шканшкан считается кем-то вроде божества у сиу. Он получает эту привилегию после определенного обряда и обладает невероятной, практически безграничной властью в течение тринадцати лет. К тому же по истечении срока…»       — Эрен, а когда, — голос срывается, в нем отчетливо сквозит нарастающая паника, но какая, к чёрту, разница, если перед ним разверзается бездна? — Когда заканчиваются твои тринадцать лет?       Ривай слышит голоса, шорох, шаги на улице, а Эрен, подошедший к двери и обернувшийся на пороге, с грустной улыбкой отвечает:       — Вэнэх {Сейчас}[14].       В дом врывается прохладный воздух вместе с усилившимся шумом, когда Эрен исчезает в дверном проёме. Аккерман застывает на несколько мгновений, не понимая, что происходит, но уже чувствуя неясное, болезненное волнение в груди, а затем вскакивает с постели и, наплевав на отсутствие рубахи и обуви, в одних кальсонах выбегает на улицу.       Сбежав с крыльца он замирает снова, ведь все свободное пространство, весь луг, на котором он пасет своих животных, занят представителями племени сиу. Женщины и мужчины, старики и дети. В глазах пестрит от разноцветного бисера в черных как смоль волосах, от яркой раскраски на смуглых лицах, от отражающегося в металле оружия солнца. Сейчас они все молчат, не обращая ни малейшего внимания на Ривая и глядя только в центр круга, где Эрен стоит на коленях перед невероятно древним на вид индейцем. Он увешан перьями, свинцовыми пластинами со странной гравировкой, пожелтевшими клыками каких-то хищников, кожаными лоскутками с ритуальным орнаментом. В руках у него и у еще нескольких мужчин в первом ряду широкие бубны с туго натянутой кожей, по которым они, словно по неслышимой Аккерману команде, одновременно задают странный, рваный ритм.       — Ваган Танка! — перекрывая незатейливую музыку, неожиданно звучно зовет шаман, мутно-голубыми глазами глядя прямо в небо. — Оншимала йе ойате вани вачин ха![15]       Ривай вздрагивает, когда всё племя одним звенящим, словно бы из земли идущим голосом, повторяет слова старика. Эрен к Аккерману не оборачивается, смотрит в землю, сложив руки у себя на груди.       — Ванаги! — снова зовёт шаман, на этот раз глядя именно на молодого сиу перед собой. — Нийе осни тона леси {Сколько лет ты здесь пробыл}[16]?       — Аке йамни {Тринадцать}[17], — твёрдо и отчетливо отвечает Эрен.       На этот раз племя молчит, внимательно вслушиваясь в происходящий разговор. Слушает и Аккерман, силясь понять, замерев в небольшом отдалении и не решаясь подойти ближе.       — Токийа ла уо {Куда ты направляешься}[18]?       — Ванбли Галешка вана ни неохуэ[19], — отвечает Эрен, и племя заливается визгливым, переливчатым, подражающим птичьему крику воплем, снова пугая Ривая.       Он ничего не понимает, но боится. Правда, не племени с оружием, не их воинов. Он боится, что стоит на пороге новой потери. Невосполнимой. Несправедливой. Страшной.       — Хечету эло[20], — удовлетворенно кивая, отзывается шаман, прерывая общий гомон. — Эуйэ пежуте {Принесите снадобье}[21]!       Один из сиу подходит ближе и протягивает старику почти плоскую плошку с чёрной жидкостью.       — Йадкэй {Пей}[22]! — говорит шаман, поднося блюдце к лицу молодого индейца.       — Нет! — тут же срывается с места Ривай, бездумно бросаясь вперёд. Сильные руки двоих воинов хватают его на пол-пути, держа осторожно, но крепко, не давая ему вырваться. — Эрен! Прошу!       Шаман вопросительно смотрит на молодого сиу и тот, кивнув, оборачивается к Аккерману:       — Я должен уходить. К солнцу, — он говорит с лёгкой, невозможной в своей смиренной печали улыбкой, отчего у Ривая сводит зубы и перехватывает дыхание. — Я должен.       — Прошу, останься! — отчаянно зовёт мужчина, не глядя ни на кого вокруг. — Прошу, Эрен! Я…       Те самые важные, самые главные, самые необходимые сейчас слова снова застревают в горле, противно шкрябая, упираясь. Внутренний голос шепчет:       «Зачем? Зачем, Ривай? Зачем говорить ему это? Он всё равно уйдёт! Он уже уходит! Не говори, притворись, что это неправда, притворись, что тебе всё равно!»       Но Аккерман перебарывает собственную трусость и, глядя Эрену прямо в глаза, надрывно и громко говорит:       — Эрен, вэшдэй лэхкэй нийэ {я люблю тебя}[23]!       Индеец замирает на мгновение, а затем из широко распахнутых глаз срываются крупные слёзы, медленно скользящие по щекам. Но улыбка… Улыбка, как и в первый день их встречи, — пронзительная, искренняя, открытая. Такая светлая, что Ривай задерживает дыхание, удерживая рвущиеся наружу рыдания. Глаза жжёт предательская солёная влага, она же скользит по коже, вспарывая старые шрамы.       Но боль внутри настолько острая, что Аккерман всерьёз ждёт остановки сердца. Он не переживёт, просто не сможет пережить эту потерю.       — Прошу, Эрен, останься! Здесь, со мной! — просит задушенным шёпотом, устало опадая на колени в «объятиях» удерживающих его индейцев. — Не хочу, чтобы ты умирал!       — Чейе шни йо {Не плачь}, — ласково говорит сиу в ответ, прикладывая руку к своей груди на уровне сердца. — Чейе шни йо, мидэхва хэндэй {Не плачь, моё сердце}[24].       Он снова широко улыбается Риваю и поворачивается к ждущему шаману:       — Вэнэх вийя лэх {Теперь я готов}[25].       Старик, что-то еле слышно бормоча, снова подносит блюдце к лицу Эрена. Тот послушно выпивает всё до последний капли.       Как только он делает последний глоток, племя снова заливается практически звериным воем, на этот раз пускаясь в ломанные, дерганные танцы, топчась на месте, вскидывая руки, гремя оружием, хлопая в барабаны. Вся эта какофония давит на Ривая, вызывая головную боль и инстинктивное желание заткнуть уши и убежать так далеко, как только сможет. Но вместо этого он, не отрываясь, смотрит на Эрена. Сначала ничего не происходит, и Аккерман успевает понадеяться, что всё неправильно понял, что сейчас все уйдут, а его индеец останется с ним. Навсегда.       Но проходит всего пара мгновений, и тело Эрена начинает расслабляться, он медленно клонится на бок, словно бы резко засыпая. Ривай снова дергается вперёд и понимает, что его уже никто не держит. Он тут же срывается с места, едва ли не падая возле практически рухнувшего на землю парня и, перехватив его под плечи, осторожно укладывает себе на колени.       — Эй! Эрен! Эрен, ты слышишь меня? — он дотрагивается до бледнеющих щёк, до холодеющих пальцев, до теряющих свой яркий цвет губ. — Эрен, чёрт, очнись!       Сиу медленно моргает, пытаясь сфокусировать мутный взгляд на лице напротив. Губы его дергаются в слабой улыбке, и голос, страшно хриплый и глухой, произносит едва разборчивое:       — Я люблю…       Лицо теряет всякое выражение, рука, что тянулась было к лицу Ривая, плетью опадает вниз. Невообразимого цвета глаза больше не дарят тепло.       — Эрен? — встряхивая и заикаясь от слёз, зовёт Аккерман. — Эрен?! Нет… нет…       Он прикладывает голову к груди индейца, пытаясь услышать хотя бы слабое сердцебиение, но гладкая кожа обжигает странным холодом. Ривай до крови кусает нижнюю губу, с силой зажмуриваясь, отчего злые слёзы стекают прямо на Эрена, на медальон, всё ещё висящий на его шее.       — Нунвэ, — раздается рядом, и, подняв глаза, Аккерман видит шамана. — Нунвэ {Да будет так}[26].       — Неужели это было необходимо?! — с нескрываемой злобой спрашивает Ривай, сжимая безжизненное тело в руках.       Старик смотрит на него выцветшими глазами, а затем твёрдо отвечает:       — Лакота шни окэхнигэй вамэшику {Белый не поймет индейцев}[27].       Он склоняется к Эрену и, прикрыв ему глаза, аккуратно снимает с его шеи медальон.       — Прощаться, — говорит шаман Риваю. — Мы забрать его.       Аккерман хочет было поспорить, но понимает, что это бесполезно. Эрен один из них. Непохожий, другой, но он часть их племени, и у Ривая нет никакого права им мешать.       — Почему я не сказал этого тебе раньше? — шепчет он, убирая с такого любимого и дорогого лица прядки потускневших волос. — Почему не говорил это каждый день? Каждую минуту? Ты бы остался со мной тогда, Эрен? Ты бы был сейчас жив?       Эти вопросы разъедают его сознание, травят душу. В голове раз за разом прокручиваются все связанные с Эреном воспоминания. Их первая встреча. Как он потянулся к нему, такой открытый, такой… влюбленный. А Ривай отталкивал его раз за разом, прячась в свой покореженный старый панцирь, что должен был защитить измученное сердце.       — Но против тебя у него не было никаких шансов, да? — улыбается Аккерман и тут же захлебывается слезами, глухо воя и убаюкивая Эрена в своих руках.       Он не знает, сколько проходит времени, прежде чем чужие руки осторожно похлопывают его по спине, плечам, тихие, умиротворяющие голоса шепчут что-то, и Эрена забирают у него.       Ривай смотрит вслед удаляющемуся племени, видя, как четверо воинов несут завёрнутое в расшитую бисером ткань тело. Звуки стихают, погружая дом и прилегающие окрестности в неестественную, пустую тишину.       Аккерман так и сидит на холодной земле. В голове, помимо его воли, всплывают собственные слова, сказанные, кажется, вечность назад тому французу:       «Одному жить проще, мистер Ламбер. Ни за кого не надо переживать, волноваться, отвечать. Ни о ком не нужно заботиться…»       — Вот ты и один, Ривай, — шепчет безжизненно. — Теперь ты счастлив?       Вопрос остаётся без ответа. ___________________________________________________________ [1] «Pejuta Wičhasha» — (пер. с языка лакоты (дакоты)) «Повелитель зелий». [2] «Kȟolá, woshte kȟolá…» — «Друг, хороший друг». [3] «Tokáhe ákičhita» — «Первый воин». [4] «Wíŋmayaŋ?» — «Женщина?» [5] «Союз трёх баб» — так Фридрих II окрестил противостоящий ему союз императрицы Марии Терезии, императрицы Елизаветы и маркизы де Помпадур. [6] В воспоминаниях Ривая речь идёт о битве при Росбахе, сражении 5 ноября 1757 года, бывшего частью Семилетней войны и завершившегося абсолютной победой Пруссии (Фридриха II). [7] «Wasake ákičhita. Mitawa ákičhita» — «Сильный воин. Мой воин». [8] «Nagi» — «Душа». [9] «Oihá ke wánil» — «Навсегда». [10] «Ci niye» — «Хочу тебя». [11] «Toka» — «Враг». [12] «Tanka ákičhita» — «Великий воин». [13] «Tohátu hi» — «Время пришло». [14] «Waná» — «Сейчас». [15] «Wakȟáŋ Tȟáŋka! Onshimala ye oyáte wani wáchin ha!» — «Великий Дух! Сжалься надо мной, чтобы жив был мой народ!» [16] «Niye osni toná lesi?» — (букв.) «Сколько зим ты здесь пробыл?» [17] «Ake yámini» — «Тринадцать». [18] «Tokiyáyá la yo?» — «Куда ты направляешься?» [19] «Wаnbli Galeshka wana ni neowhoe!» — «Пятнистый Орел летит, чтобы унести меня прочь!» [20] «Hečhetu alo» — «Воистину так». [21] «Au pejuta!» — «Принесите снадобье!» [22] «Yátke!» — «Пей!» [23] «Wášte lake niye!» — «Люблю тебя!» [24] «Ceye šhni yo. Ceye šhni yo, mitáwa cante» — «Не плачь. Не плачь, моё сердце». [25] «Waná winye la!» — «Теперь я готов!» [26] «Núnwe» — «Да будет так». [27] «Lakotá šhni okáhnige wamášiču» — «Белый не поймет индейцев».