Закат и рассвет

— Твои волосы еще влажные. Хочешь я заплету их?       Цунаде улыбнулась и кивнула головой. Позволила мужской ладони коснуться своей щеки, насладиться этой нежностью. Она также послушно села на табурет у туалетного столика. Сердце в груди ныло и разрывалось. От одного только понимания, что Джирайя начинает что-то вспоминать, земля уже уходила из-под ног.       Она боялась этого и отчаянно желала.       Удивительно, как действия одного человека, всего пару его слов имели столько власти над ней.       И если в их играх с Орочимару, ей приходилось переступать через себя, ломать… Протискиваться через заросли, сотканных из манипуляций и противоречивых эмоций, то здесь она была совершенно не хозяйкой своего сердца.       Она теряла контроль над своими чувствами.       Сердце уже давно хотело сдать все явки и пароли. И просто быть рядом. Любить. Цунаде бы из его рук яд выпила, если бы Джирайя попросил…. Она бы умерла за него. Сделала бы всё, что угодно, чтобы он был счастлив. И находился в сохранности. Эта близость сводила её с ума, пьянила. От неё совершенно не хотелось отказываться. Она делала её живой. Счастливой. И в то же время чертовски слабой.       Чем больше времени они проводили вместе, тем глубже она погружалась в этот омут. Тонула в нём. Оттягивая неизбежное, она лишь хуже делала для них двоих. Она, ведь своим эгоизмом их двоих утопить способна…       Разве это правильно? Разве Джирайя заслуживает подобное предательство? Игры на чувствах?       Ком встал в горле. Сенджу всё прекрасно понимала. Но при этом и слова произнести не могла.       Протянула в любимые руки свою расческу и взглянула на собственное отражение в зеркале.       Боже, как долго она мечтала повторить подобный момент еще хотя бы раз в своей жизни…       Раньше в её чертах лица было столько харизмы. Щеки украшал милый румянец. А теперь она была, словно бледная поганка. В глазах раньше играло столько жизни и счастья…. Ну, а что сейчас? Боль. Пустота. Тяжесть тех испытаний, что она уже сумела пройти. Она повзрослела слишком рано. Юность оказалась не такой, как она себе воображал в детских мечтах. Жестокие и циничные уроки подкидывала ей судьба.       Цунаде в своем отражении видела призрака. Лишь отголосок того, кем она была. И если раньше, девушке хотелось гордиться собой. Если раньше, она получала удовольствие глядя в свое отражение, то сейчас вообще не хотелось на себя смотреть.       Что со мной стало? Я себя не узнаю.       Горько. Просто ком в горле. Какая-то безумная обречённость. Ощущение, будто ей и жить не так долго осталось.       Судьба над ней смеялась. В одно мгновение отдавала ей в руки все подарки мира и через секунду могла просто всё отнять.       Как дышать? Как мыслить разумно? Чувствуя нежные прикосновения длинных заботливых пальцев на своих волосах… Приятные, осторожные движения расческой по влажным прядям.       Вот так ощущается настоящая любовь? Взаимность? Она была почти уверена, что всё происходит именно так.       Ей не у кого было спросить совета… Не было примера на который она могла опереться. Отец с матерью не любили друг друга, это был брак по расчету. А у бабушки с дедушкой всегда всё было чертовски сложно. Вечная череда разных эмоций… Взлетов и падений.       Сенджу привыкла опираться только на себя. На собственное четье. В чувствах было также.       Вот только, если на поле боя она чувствовала себя уверенно, выпрямив в спину, то в отношениях ощущала себя слепым котенком. Сердце же уже давно ее предало и играло по своим правилам.       Она столько времени буквально умирала от любви, которую не могла подарить никому. А теперь эти чувства просто пожирали ее изнутри. Больно. Противно. Мучительно.       Джирайя расчесывал бережено. Медленно. С такой трепетной заботой перебирал пряди.       У нее мурашки по коже бегали. Внутри всё на атомы. Было приятно ощущать, как руки массируют голову. Хотелось довольно мурчать, словно кошка. Тянуться к родным прикосновениям. Позволить себе просто любить. Быть рядом. Но было так страшно….Так невыносимо.       Как же умело эти пальцы заплетали косы. Настоящее наслаждение. — О чем думаешь? — шепотом, прямо над ухом. Цунаде вздрогнула, ощутив поглаживания по плечам. А затем почти невесомый поцелуй в висок. Теплый и нежный. Такой важный.       Сердце стучало трепетно. Тук. Тук. — О том, что уже не узнаю себя в зеркале.       И это было правдой. Болезненной. Той, которую она совершенно не хотела принимать. Воспринимать. Произносить вслух.       Она уже и забыла каково это…. Цвести, как весенний цветок. Наслаждаться мгновением. Просто любить. Быть любимой и ценной.       Они увидели в отражении взгляды друг друга. Взгляд лисьих глаз был напуганным и усталым. Раненным. А черные омуты, как два уголька огнем горели. Хитрые и проницательные. Манящие. В них провалиться было можно. Они излучали столько теплоты и добра. Веры. — Ты всё та же. Красивая. Сильная. Желанная, — у него голос хриплый, проникновенный. Проникающий в самую душу. Собирающий её по кусочкам. Он будто склеивал её изнутри.       Джирайя был творцом, а она разрушителем. — Нет.       Упрямо и тихо. Она всегда с ним спорила. По поводу и без повода. С самого детства. Просто потому что иначе уже не умела. Не хотела. Глупая привычка, которая держится на чистом упорстве уже давно.       Но в этот раз стук девичьего сердца был таким громким. Таким трепетным. — Глубокий взгляд. Тонкая шея. Эти ключицы меня с ума сводят.       Хотелось задохнуться. Особенно, когда он произнес это. Когда провел пальцами вниз по шее, а затем по ключицам, залезая под тонкую шелковую ткань. Наглости хватило, чтобы спустить ее ниже.       Цунаде дышать забыла. Впервые за долгое время почувствовала, как щеки начали гореть. Разве что-то в этой жизни могло еще ее смутить? После всего того, что она уже успела сотворить за эти несколько лет.       Контраст теплых рук и холодной кожи лишал какого-либо здравого смысла. Пару прикосновений были способны сжечь любые принципы. Страхи. Мосты. И даже мольбы разума.       У него ладони такие большие, горячие. Они так идеально устроились на её теле, будто так и должно было быть всегда. — Ну, а твоя грудь любого доведет до греха, — он шептал, не сводил с нее голодного взгляда. Он, будто запахом сандала ее окутывал. Пленил. — Мне продолжать? — губами по волосам мазнуть, медленно ладонью грудь сжать. Поглаживать пальцами сосок. Он её дразнил. Искушал.       Взгляд темных глаз был пьяным и таким чертовски влюблённым. Она смотрела на их отражение в зеркале и задыхалась в собственном вдохе. Его руки на её груди, его губы терзающие бледную кожу шеи. Джирайя был таким уверенным в себе в этот момент. Настойчивым, откровенным и хлестким. Он не просто её искушал, он наизнанку её выворачивал. — Джирайя… — она бы могла вырваться, прекратить это. Вычертить границы. Но не хотела этого делать. Не хотела строить мосты. Не желала играть в игры, убеждать себя и его в том, что может совладать со своими эмоциями.       Было горячо. Было горько и сладко. Даже немного больно от понимания насколько она сейчас слаба перед своими желаниями. Как уязвима перед этими откровениями. К глазам подступила влага… Непроизвольно.       Она уже давно перестала ощущать себя привлекательной. Забыла как это….чувствовать себя любимой. Нужной кому-то так критически.       А в кофейных глазах было столько желания, голода…и восхищения. Никто и никогда не смотрел на неё так. Так, будто она была для него целым миром.       Было страшно в это поверить. Было отчаянно до трясучки страшно дать себе шанс на новую жизнь. Разрешить себе любить. Чувствовать. Доверять. Позволить себе снова мечтать. Согреться под лучами чужого солнца. — Знаешь, как долго я мечтал о тебе? Твой вкус ни с чем не сравнится, — снова шепот, снова короткие поцелуи в изгиб шеи. Она в его руках дрожит как лист на ветру. Внутри Цунаде сгорала от противоречивых мыслей. От борьбы сердца и разума. Изломов, шрамов и неизвестности.       Страдала от бесконечной жажды к другому человеку. Руки уперлись в туалетный столик, сжали края. Как последний барьер, который ещё спасал её здравый смысл. Оберегал от пучины, в которую хотелось нырнуть с головой.       Сердце тук, тук, тук. А щеки пылают. Запах сандала душит, она от него зависима. — А задница просто…       Цунаде и сама не заметила, как под её пальцами откололся кусок стола. Плевать на это. Пусть все катится к черту. — Да, замолчи ты уже! — она уже просто не в себе. Шипит на него, а затем поворачивается, ловит его губы своими. Целует жадно, ворует чужие вдохи. У нее стон вырывается с уст, когда Джирайя за нижнюю губу кусает. А Джирайя по шее гладит, чуть сжимает. Подобной близости недостаточно. Хочется большего до безумия. Хочется телом к телу.       Это был поцелуй с горьким привкусом. С её слезами. Минутной слабостью. Она разворачивается к нему полностью, позволяет подхватить себя под ягодицы. А сама руками за шею цепляется, ноги на него закидывает. Ладони саннина гладят, сжимают упругую задницу. По-хозяйски. Бесцеремонно. Дорвался. Слишком долго она его дразнила. Играла на нервах, самообладании.       Чертовка. Маленькая искусительница. Как бы ему хотелось спрятать её в своих объятиях. Защитить от всего мира.       Он сел на кровать, а она устроилась у него на коленях. Глаза в глаза. Поцеловать в скулы, шею, прочертить губами линию мужской челюсти. — Я люблю тебя, — Джирайя так легко говорил это. Так естественно. А у неё от этой фразы сжималось сердце. Ломались все механизмы.       Как он может так непринужденно произносить подобное вслух? И почему у неё внутри всё так сжимается, что она дрожь унять не может. Она не может ответить тем же. Внутри будто какой-то блок. Ком в горле.       Джирайя чувствует, что её накрывает паника. Сжимает тонкие запястье в своих руках. Снова ловит взгляд янтарных омутов. — Всё в порядке? — Мне страшно.       Сенджу кусает губы, отвечает честно. Не хочет врать. И речь сейчас совсем не о сексе. — Ты не обязана отвечать в ответ, слышишь? — гладит по щеке, успокаивает, — Ты вообще ничего мне не должна, Цунаде. Мы можем остановится, если хочешь. — Нет, я не хочу останавливаться. — Тогда доверься мне. Мы не будем заходить до конца. Просто дай показать тебе, как я хочу тебя.       Он хотел сказать «как я люблю тебя», но не стал. Не стал проходится по болезненной теме. Лишний раз триггерить её. Цунаде кивает, они тянутся за поцелуем одновременно. Целуются нежно, неспешно.       Ему не хотелось ранить чужое сердце. Не хотелось причинять боли. Может быть, Цунаде не говорила ему о том, как жила эти два года….Но он всё видел….Она настрадалась. Пускай и не хотела этого признавать.       Он развязывает на ней халат, полностью его стягивает. Ласкает губами грудь, а Сенджу пальцами путается в светлых волосах. Сжимает затылок. Закрывает глаза, прогибается в пояснице, подставляясь поцелуям. Стонет.       Безумно приятно. Хочется верить… Хочется в этом моменте раствориться. Она заерзала на мужских коленях, прошлась ноготками по плечам и спине. Скользнула по низу живота. Саннин устраивается на постели, облокачивается на спинку кровати, тянет девушку за талию. Бережно прижимает к себе со спины. Цунаде облокачивается, прижимается затылком к его груди.       Слышит его хриплое дыхание, прогибается, в то время, как мужские ладони очерчивают её фигуру. — А как же ты? — Мне хорошо, Сенджу, подумай о себе наконец-то, — он смеется ей в ухо. Кусает за мочку, — Расслабься.       И она расслабляется, доверяет. Джирайя оглаживает плоский живот. А она поворачивает голову, за поцелуем тянется. Хочет всего и сразу. Переплетает их языки. Но в этот раз не пытаясь «соперничать». Хотелось теплоты, нежности. Просто прочувствовать этот момент до конца.       Неважно, как это закончится….Неважно, что будет дальше. Просто быть. Жить одним моментом. А сердце…тук-тук-тук. Бешенным пульсом и горячей кровью по венам.       Он ладонью по животу, поглаживает ласково, разводит её ноги. Дразнит, ласкает пальцами, вынуждая её стонать всё громче. Прямо ему в губы. В то время, как другая рука сжимала грудь, терзала соски. Прямо так, как она любит. — Ты такая красивая… Ты меня с ума сводишь, — шепчет, а затем вводит пальцы. Пылко, двигается долгой мукой. Каждый раз подводя её к краю, а затем останавливаясь. Снова и снова. Так чтобы она потерялась в пространстве. Сконцентрировалась только на своих ощущениях, чувствах…       Она цеплялась за его запястья, кусала губы. Хныкала от досады, а затем снова захлебывалась в удовольствии. — Не могу больше. Хочу кончить, — умоляющим голосом, капризным. И Джирайя усмехается, дает то, что ей нужно. Чуть сжимает её шею, вовлекая в очередной поцелуй. Доводит её до оргазма, наслаждаясь тем, как она дрожит в его руках. Шепчет, гладит и обнимает. Говорит о том, какая она красивая, уникальная… Самая нужная.       У неё снова мурашки по всему телу. А внизу живота снова всё приятно сводит. Кто же знал, что похвала её настолько заводит….хотя, стоит быть честной, заводило всё то, что с ней делал Джирайя. Она стонала его имя на пике оргазма.       А потом они так и лежали вместе, обнявшись, будто оба дыхание затаив. — Ты же не думаешь, что я оставлю тебя без внимания, а? — Сенджу отстраняется и криво ухмыляется. Алыми ноготками цепляется за подбородок, удобнее устраиваясь между его ног. — Разве я могу спорить с дамой? Я, ведь настоящий джентльмен….- Джирайя не может сдержать самодовольный смешок, когда она коснулась губами его низа живота.

***

      Лучи заката пробираются сквозь занавески… А им двоим плевать на мир, что находится за стенами этого дома.       Она просыпается под первые лучи рассвета, неохотно открывает глаза. Дурацкая привычка вставать рано на смену, похоже, уже не денется никуда. Жар чужих объятий приятен и окрыляет. Цунаде уже и забыла, как это бывает… Засыпать без страха, что кто-то ночью воткнет ей нож в спину. Иногда ей казалось, что ночами она сходит с ума. Изводит себя мыслями о том, что приходится воевать против всех. Будто все вокруг против неё. И дело не только в тех, кто желает стереть с лица земли их деревню.       Ближние — самые опасные враги. Самые страшные.       Саннин неспешно выбирается из теплой постели, любимых объятий. Джирайя как печка, как солнце… С ним не холодно никогда. И это пламя не выжигает тебя изнутри. Натягивает халат, завязывает пояс. Блондинка на подоконник садиться, сигарету из перламутрового портсигара вытягивает. Закуривает. От этой пагубной привычки будто избавиться невозможно, сколько бы она не пыталась.       Она помнила, как фыркала на дым, когда Джирайя и Орочимару начали впервые курить. Как глаза закатывала и не понимала их интереса. Они оба начали в одно время, после первых недель войны. А когда умер брат… Цунаде осознала, что порой никотин единственное, что удерживает её от желания крушить всё вокруг. И в очередной раз поняла, что не стоит осуждать чужие слабости. Даже самые мелкие.       Холодный ветерок из приоткрытого окна почти сразу скользнул по коленкам и стопам. Губы сделали очередную затяжку. Дышалось в этот раз легче, хоть и наступил рассвет. Что-то изменилось сегодня. У неё внутри. — Люди убивают себя лишь двумя способами: сигаретами и любовью. — Строчка из твоей новой книги? — Всё может быть.       Отшельник усмехается, садится рядом, плед на голые ноги ей накидывает. Забирает сигарету из её рук. Сенджу по привычке ехидную моську корчит, якобы протестует. Но на самом деле ей ничего для него не жалко.       Он докуривает сигарету, тушит. Устраивает голову у неё на коленях на мгновение. Цунаде запускает пальцы в светлые пряди, гладит, как сонного кота. Оба молчат какое-то время, наслаждаются тишиной. — Я хочу обратиться к Фугаку. Пусть попробует покопаться в моей памяти, вдруг он сможет восстановить воспоминания, — мужской голос разрезает тишину. Джирайя отстраняется, в глаза заглядывает. А Цунаде головой мотает. Ей подобная идея совершенно не нравится. Спокойствие на лице мгновенно сменяется тревогой. — Даже не смей думать об этом. Я не знаю, какие техники применяли против тебя, что ты столько времени находился в бессознательном состоянии, но мы с другими медиками с трудом привели тебя в чувства. Ты можешь просто остаться овощем, — последние слова звучат жестко. С нажимом.       Они звучат не как вероятность, а утверждение. — Хочу рискнуть. Я хочу свои воспоминания обратно, — тон его голоса тоже меняется. Становится более громким, упрямым.       Цунаде знает эту интонацию. Она его повадки все уже давно изучила. Он всё для себя решил. Хочет залезть прямо в пекло из-за своей очередной навязчивой идеи. Он смотрит на неё тем же взглядом, как в тот день, когда заявился на её порог и сказал, что им нужно расстаться. — Не смей. Джирайя, я не шучу. Ты сдохнуть хочешь? — Сенджу закипает за секунду. Подрывается с подоконника, резко встает на ноги. Хочется его ударить. Хорошенько так начистить морду.       Он её за локоть к себе притягивает, а затем просто сжимает её руки в своих. — Нет, я хочу вспомнить «нас». — Ни одни воспоминания не стоят того, чтобы идти на такой риск. Твоя психика может просто не выдержать того, что может всплыть наружу. Тебя пытали, истязали морально и физически два года. Такие крупные провалы в памяти просто так не происходят. Память не просто так спрятала от тебя те дни. — Но наши отношения я тоже не помню. — его голос прозвучал даже с некой обидой.       Сенджу пытается успокоится. Делает глубокий вдох, а затем выдыхает. Криками и истериками они сейчас ничего решить не смогут. Она берет ладонями его лицо, пытается достучаться. — Может быть, тебе было больно вспоминать об этом. Может быть, ты сильно скучал… Теплые воспоминания тоже причиняют боль. Порой мне хотелось, чтобы я всё забыла, лишь бы уже не чувствовать ничего. — Но я, ведь чувствую.       У неё от его слов просто горький ком в горле. Погруженная в свою боль, она часто забывала о том, что они настрадались оба. И эта мука продолжается и сейчас. — Просто пообещай мне, что не пойдешь к Учихам. Послушай меня, хотя бы раз. Я не хочу потерять тебя снова, — Цунаде пытается не показывать свою слабость, но голос дрожит. В глазах страх.       Они оба молчат, а затем она уже шепчет: — Пожалуйста…пообещай…-прижимается лбом к лбу, глаза закрывает. — Хорошо, Цунаде, я тебе обещаю, — мужские ладони её к себе притягивают, обнимают заботливо. Как бы ей хотелось ему верить… Очень сильно хотелось…