Закат и рассвет

      Было больно. Не так, когда они в первый раз расстались. И не так мучительно и остро, как это было, когда Джирайю признали мертвым.       И всё же в первые сутки её накрыло истерикой. Она злилась сама на себя. Чувство неправильности не покидало её. Хотелось кричать. Хотя раньше Цунаде казалось, что если она отпустит его, это будет самым правильным в её жизни поступком. Но почему же сейчас она себя за это так яростно ненавидела?       Теперь он может начать свою новую жизнь без неё. Но была ли она к этому готова? Видимо нет.       Это была словно ампутация без анестезии. Все произошло в один миг. Она вышла за дверь, а он за ней не пошёл. Не просил остаться. Не кричал вслед. Просто молча проводил взглядом.       Ну, неужели, она всё-таки надеялась, что он её остановит? Так наивно и глупо. Эгоистично. От самой себя было тошно. Дурные мысли и боль она привычно решила заглушить алкоголем. Пришла в местную забегаловку, и пила там пока в глазах уже не начало всё расплываться.       Шизуне будто зная, что всё так и закончится, попросила Дана найти свою проблемную наставницу. И Дан нашел. Слишком хорошо знал её повадки.       Закатил глаза, тяжело вздохнул, но взял под руку и повел до квартиры. У неё не было никаких моральных сил спорить. Стало даже смешно от абсурдности ситуации. Бывший забирает из бара, потому что нынешний разбил сердце… Хотя разве Джирайя был её? Они расстались целую вечность назад. Ещё тогда на пороге её квартиры два года назад, он ушел и больше не вернулся. — Сказал бы мне кто-нибудь три года назад, что я буду тебя по изакаям искать, потому что вы с Джираей вновь что-то не поделили — я бы пальцем у виска покрутил, — подтрунивал Дан. Она не могла полноценно прочитать его эмоций… Но его улыбка была такой….горькой? Наверное, даже разочарованной. Грустной.       Не хотелось разбираться почему так. Да и какая теперь разница? Она уже привыкла разочаровать окружающих.       Цунаде усмехнулась в ответ и ответила пьяно: — После того, как я приняла роды у твоей жены, ты уже должен был перестать чему-то в этом мире удивляться. — И то верно.       Остальную часть пути они провели молча. Цунаде была такой уставшей и опустошенной, что даже вспылить не получалось. Было ощущение будто она растеряла все свои эмоции ещё в больнице.       Он помог ей дойти до кровати, снять каблуки. Накрыл одеялом. А затем не смог удержаться от комментария: — Если так по нему убиваешься, то зачем ты сама над собой издеваешься? Джирайя оказался жив, боги редко дают второй шанс, так, зачем же ты его так глупо проёбываешь? — Не лезь не в свое дело, — звучит грубо и резко. Обреченно. Она подушку обнимает, отворачивается к стенке. Голова трещит от адской боли. Последняя бутылка — была явно лишней. — Просто будь с ним. Он тебя любит, Цунаде. Мне, конечно, не хотелось бы признавать этот факт, но парень сохнет по тебе ещё с подросткового возраста. Выжидал своего часа, поганец, даже когда мы с тобой собирались пожениться, — Дан усмехается снова, но его слова звучат серьезно. Он не язвит, не издевается, он похоже реально считает, что так будет правильно. — С каких пор ты стал его адвокатом? Какая тебе разница вообще, что у нас там в отношениях? Спасибо, что довел меня до дома и вали уже к семье. Голова болит безумно, — Сенджу поворачивается к собеседнику, смотрит злобно. — Перестань глушить свои проблемы алкоголем и тогда голова болеть перестанет. Я не его адвокат, я вообще твоего Джирайю с трудом на дух переношу. Но он достойный воин и он предан тебе, как собака. Я не хочу наблюдать, как ты вечно страдаешь и пытаешься себя со свету сжить.       На Дана её ядовитые речи вообще не действуют. Он даже бровью не повел, с места не сдвинулся. Просто доводил её фактами. — Он не примет правду. Он этого мне не простит.       И тут он не выдерживает, устало цепляется пальцами за переносицу и громко выдыхает: — Так ты ему шанса не даешь принять правду или нет. Ты не можешь решать за другого человека. Ты не можешь знать его чувств и мыслей! Цунаде, ты не можешь всё на свете предвидеть и контролировать. — Дан, я не хочу ругаться с тобой, но если ты не остановишься в своих нравоучениях, я тоже сдерживаться не буду, — она не хочет слушать. Не хочет слышать. Показательно снова отворачивается к стене, злится. Смотрит в темноту, желает раствориться в ней. Кануть в самую бездну, чтобы её больше не трогали. Не заставляли думать и говорить на болезненные темы. — Правда глаза колит?       Еще как колит. Колит эффективнее самого острого ножа в доме. — Вали уже, и так хреново. — Ты — трусиха, Цунаде. Ты погрязла в своих страхах и не можешь перешагнуть их. Я понимаю, почему ты стала такой, но если ты не перестанешь уподобляться своим слабостям, то никогда не сможешь дать себе шанса на счастье.       Она мечтала, чтобы он заткнулся, но его речи буквально парализовали ее. Она не могла даже голову повернуть в его сторону, было больно и холодно. Его слова ранили, били ровно в цель.       Она знала, что он хотел сказать, но не решился произносить вслух слова об её брате. Да, это потеря изменила её навсегда. И эта рана не переставала ныть. Именно тогда она по-настоящему прочувствовала боль потери, а потом, эта вереница будто бы не хотела заканчиваться. Как чертово колесо Сансары.       Вдох, выдох. Она не будет сейчас кричать. Не даст волю слезам. Цунаде обняла себя руками и закрыла глаза. Надеясь, что этому мучительному разговору уже наступил конец.       А потом наступила тишина, которую нарушил только хлопок закрывающейся двери. Она осталась наедине со своими демонами. Одинокая и замершая.       Шли дни, проходили ночи. Закаты и рассветы сменяли друг друга. Порой они казались одинаковыми. Цунаде просто жила. Дышала. И бесконечно работала.       В последнее время в больнице было достаточно работы. Несколько сложных операций. А ещё на два пограничных пунктах были совершенны нападения. Она уходила с работы домой только поспать. Волочила ноги от усталости. Во время ночных дежурств она не могла позволить себе даже этого. Просто отрубалась на диване у себя в кабинете.       Джирайя ещё был в больнице, но они не общались. Он не разрешил ей даже делать себе перевязки. — Я знаю, что нам нужно будет работать вместе, но не приходи ко мне больше. Не для осмотров, не для того, чтобы проведать меня, как друга, — заявил он спокойно, смотря ей в глаза. Так будто он говорил о чем-то будничном. Это звучало так хладнокровно. Хотелось съежиться под этим ледяным взглядом злых глаз. Она словно была для него пустым местом. Так будто «они» ничего не значили. Не существовали в природе никогда. Видимо, хреново было только ей….Но она это заслужила. С этим трудно было поспорить. — Джирайя…- женский голос был полон мольбы. Она говорила на грани шепота. Цунаде не могла сдержать эмоций на своем лице.       «Не добивай меня еще сильнее» — застыла невысказанная фраза в её груди. Она пальцы в кулак сжала, вцепилась ногтями в кожу, чтобы немного отрезвить себя от эмоций. — Ты хотела быть свободной от моих воспоминаний? Я тебя отпускаю, — Джирайя плечами пожимает, из пачки, достает сигарету. Смотрит на неё пристально, как хирург, который собирается взять в руки скальпель. Вот только Цунаде не привыкла быть в роли той, кто лежит на хирургическом столе. Ощущение было будто от неё по кусочку отрезают. Жестоко, но справедливо.       Дан говорил, что Джирайя — предан, как собака, но скулить сейчас хотелось именно ей. От понимания, что она пожинает плоды своих стараний было еще хуже. — Я просто хочу, чтобы ты жил, — отвечает она тускло и виновато.       «Со мной или без меня. Но лучше без меня, потому что со мной тебе ничего хорошего не светит», — она не смогла произнести это слух, хотя отчаянно хотелось. Но ему лучше не знать всей правды. Её мыслей и страхов. Пусть злится. Пусть обижается. Всё проходит. И это пройдёт. Со временем станет легче им обоим.       Они оба молчат. Глаза в глаза. И тишина становится пыткой. Просто продолжает смотреть, будто ждёт, что она сделает дальше. Джирайя в руках пачку теребит, почему-то не решается закурить. Затем всё-таки тянется к зажигалке. Пачку на тумбочку откладывает.       Цунаде смотрит на него мгновение, замерев на одном месте. А потом из его пальцев сигарету вырывает. В следующий момент забирает и пачку. — У тебя режим, — фыркает, в карман своего халата её пихает, уходит из палаты и хлопает дверью так, будто сейчас та с петель слетит. Не хочет её видеть — пускай. Не хочет, чтобы она была его лечащим врачом? Прекрасно. Но и поблажек больше в его сторону не будет. Отчаяние сменяется звенящей злобой. — Курение — привилегия только для твоих парней? — усмехается он ей в след язвительно, но ответа так и не получает.       Она выкурила его пачку за двое суток. Просто из вредности. От бессилия и обиды. Цунаде сама кузнец своего счастья и несчастья тоже. Она ничего больше сделать не может. Партия сыграна. Джирайя сдался и больше не лезет в её жизнь. Но цена для неё оказалась слишком велика… Он украл её спокойствие. Украл её душу. Она думала, что не переживет, если Джирайя узнает правду, а теперь не понимала, как жить без него. Закат больше не приносил никакого удовольствия, лишь дразнил, оставлял на её душе токсичные ожоги.