Закат и рассвет

      Дни мучительно тянулись. И неважно, когда она ложилась спать или просыпалась. А еще хуже было проходить мимо его палаты. Каждый раз слышать звук своих каблуков и пытаться сделать хотя бы один вдох. Ком в горле вставал.       Она знала, что иначе в их случае было нельзя. И дело было не только в ней и Орочимару. Но и в том, на какой риск был готов пойти Джирайя, чтобы быть рядом с ней. Она не могла позволить ему навредить себе. Нет. Нет. Нет.       Пока она рядом — он будет продолжать разрушать себя. Цунаде знает это, и она должна предотвратить это даже если будет страдать сама. Хватит с него пыток. Ее разбитое сердце ничто по сравнению с теми последствиями, что могут ожидать Джирайю, если он решится пройти через одну из техник шарингана.       Страшно было только подумать об этом. У неё грудную клетку сводило от тревоги. В голову лезли тревожные картины. Она не переживёт, если с ним снова что-нибудь случится, тем более, если это случится по её вине. Цунаде этого себе уже никогда не простит.       Джирайя мог отказываться от её осмотров сколько угодно, но выписать из госпиталя могла только она. Последнее слово было за ней, как бы он не противился. Не упрямился. И вот этот день наступил. День его выписки. Она понимала, что будет несладко. Не просто. Она выкурила одну сигарету перед началом смены, пытаясь собраться с силами. Она должна выстоять. Но было ощущение, что её ресурсы были на исходе. Как же ей надоело постоянно с чем-то бороться. Например, с собственными чувствами…       А потом она мучительно ждала его в своем кабинете, ощущалось это, как эшафот… Понимание, что сейчас он снова посмотрит на неё колючим и холодным взглядом.       Джирайя заходит спокойным шагом. Сразу садится на больничную кушетку и распахивает темную юкату. Он на неё не смотрит, отводит взгляд к стеллажу, лениво говорит: — Приступим к осмотру? Не хочу здесь задерживаться. — Пока нет. Подождём, — Цунаде не двигается с места, не встает из-за своего стола.       «Чего»? — не успевает спросить он, как вдруг дверь открывается. Джирайя оборачивается, недоуменно спрашивает: — Ичиро? Что ты здесь делаешь? — Цунаде Сама меня позвала, — спокойным тоном отвечает юноша, кивает Цунаде и отходит к стенке. Прижимается к холодной поверхности спиной, скрестив руки на груди.       Сенджу же в этот момент встает со своего кресла, моет руки. — Для чего нам здесь зрители? — вот тут уже Джирайя не может сдержать протеста. Голос полон недовольства. В глазах молнии сверкают.       Он руки в кулаки сжимает. Она хочет его унизить? — Ну как же для чего, Джирайя Сама? Покажу твоему другу в каком ты физическом и ментальном состоянии, чтобы он понимал, какую ответственность на себя возьмет, если будет поддаваться дружеским просьбам, — на губах нет улыбки, но её язвительный тон говорил сам за себя. Она подходит совсем близко.       Джирайя женский силуэт с ног до головы осматривает, не может сдержаться от комментария: — Ведешь себя как стерва.       Он в бешенстве. Глаза закатывает, пытается встать в знак протеста и уйти отсюда к чертовой матери. — Как твой лечащий врач, — Цунаде его останавливает, надавливает ладонями на плечи и заставляет сесть обратно. Холодные ладони соприкасаются с теплой обнаженной кожей. Он от этого прикосновения чуть вздрагивает. Ничего не может поделать со своей реакцией, это будто ток, который проходит по всему телу.       Это был далеко не первый раз, когда она его касалась… Но почему-то именно сейчас всё ощущалось слишком резко. На грани эмоций.       Сенджу это замечает. Прикусывает губу и убирает руки, прежде, чем он успевает их отдернуть. Хотя ему очень хотелось это сделать… Показать, что он в её игрищах участвовать не собирается. Что ему это уже осточертело.       Громкий голос Учихи отрезвляет обоих: — Покажи, Цунаде. Я хочу посмотреть. А ты не возмущайся, я имею права знать на что могу подписаться.       Джирайя хотел бы возмутиться, но Ичиро был прав. Он просил его о серьёзной услуге. Это был большой риск для них двоих.       Ичиро активирует шаринган, но с места не двигается. Он был будто хищник, что присматривался к добыче.       Цунаде пользуется моментом замешательства юноши и действует. На пальцах появляется зеленое «пламя», и она касается его ребер, а затем живота. Всего пару прикосновений, а больно так, будто в его тело вонзили металлические прутья. Он не смог сдержать крика боли, все мышцы напряглись от нахлынувшего спазма. — Блять…. Можно поаккуратнее, не? — Еще чего. Наслаждайся превью того, что может с тобой быть, — её голос звучал ядовито и гневно. На мгновение ему показалось, что у неё тряслись руки. В следующий момент Ичиро подошёл ближе, а женская ладонь коснулась его головы. Его будто языки пламени коснулись, виски запульсировали тупой болью. Он еле сдержал очередной крик. Казалось, что из глаз сейчас искры пойдут. Это было ещё хуже, чем прошлые манипуляции.       А затем боль внезапно прекратилась. Цунаде убрала руки, а Джирайя пытался прийти в себя, отдышаться. Он схватился за голову, стараясь унять этот маленький ад. Ичиро моргнул и кровавые глаза снова стали темными. Юноша смотрел ошарашено. — Джирайя, это пиздец. Больше мы с тобой даже обсуждать подобную тему не будем, — резко отчеканил, стараясь унять собственные эмоции. — Я вижу не просто раны, это руины. И говорил о не только про физическое состояние.       Цунаде стояла на месте, но пыталась не показывать виду, как все это её тяготит. Она прекрасно понимала о чем говорит Ичиро. Руины — это искореженная система циркуляции, узлы почерневшей чакры, будто готовые лопнуть от малейшего напряжения.       Тогда в реанимации его буквально с того света достали. Его организм ещё долго будет восстанавливаться. И хоть у Цунаде не было всевидящих алых глаз, она все равно прекрасно понимала, через какую мясорубку прошёл его разум за эти два года.       Если она никак не может донести все риски до Джирайи, то может сделать так, чтобы клан Учиха не стал ввязываться в эту авантюру. — А тебя не изобьют палками в твоем клане за сквернословия, Учиха? — усмехнулся Джирайя сквозь боль, юкату натягивая. Вечный шут. Ничего будто не воспринимающий всерьез идиот.       У неё от этого горького понимания крышу срывало. На кону его жизнь, а ему будто похер. Ему лишь бы найти неприятности на свою жопу. Мальчишка, который всё ещё лезет на амбразуру. — Речь о твоем здоровье, шутник херов, — Цунаде цедит сквозь зубы, смотрит на него в упор с горькой злобой. Она будто испепелить его взглядом готова.       Почему он не понимает очевидных вещей? Почему упрямится? Он же может просто сдохнуть лишь от попытки проникнуть к нему в сознание.       Идиот. Всегда им был. И его упрямство когда-нибудь его погубит.       И Джирайя будто мысли читает и решает подлить масло в огонь. Она собиралась отвернуться, но он сжал пальцами её запястье. Не давая отстраниться. — Доктор, уж больно много вы нервничаете по мою душу. А в этом нет никакого смысла, так, ведь? Просто закончите уже осмотр и разойдемся как в море корабли, — сколько же дерзости было в его глазах, и в то же время, столько холода…       И как же сильной ей сейчас хотелось стереть эту ядовитую ухмылку. Не будь она медиком, прямо сейчас бы начистила ему морду. Он вынуждает её наклонится, столкнуть с взглядом колючих омутов. Её буквально от злости перетряхивает. — Мудак. Может мне самой дырку в твоей голове проделать? — она руку в кулак сжимает, выдергивая из чужой хватки. Слова ему буквально в лицо «кидает». Цунаде в гневе просто захлебывается. — Думаешь, сделанного недостаточно? — за слоем равнодушия скрывается непередаваемые оттенки обиды.       А вот эти слова уже, как удар ниже пояса. Женское лицо буквально бледнеет на глазах. Запал на спор резко пропадает. Она не знает, что сказать, теряется. Отпускает ткань одежды из своих рук.       Она и спорить не будет. Она действительно сделала достаточно, так, чтобы они сейчас оба страдали. Но почему же эта правда воспринималась настолько болезненно?       Джирайя тоже ничего не говорит. Просто смотрит. Цепляется за каждую её эмоцию, что она прячет за своей маской. Ищет свои ответы на непроизнесенные вслух вопросы.       Ей становится страшно от его взгляда. Хищный, от него скрыться невозможно. Она его не узнает. Мурашки бегут по плечам. Ей кажется, что он уже её ненавидит. Презирает. — Прекратите собачиться. Оба потом будете жалеть о сказанном, — у Ичиро поставленный голос, командный. Но это сработало моментально.       Цунаде отошла к столу, достала протокол и подписала что нужно. В то время как Джирайя запахнул и завязал юкату. — Ты свободен, можешь валить на все четыре стороны. Без геройств, щадящий режим с нормальным сном и питанием. На серьезные задания допуска от меня не дождешься. — Да, и фиг с этим.       Хлопок двери. У Цунаде голова начинается кружиться от стресса. Она так устала. Устала вечно за что-то бороться. И вечно кому-то что-то доказывать. Было больно. Так больно видеть призрение в его глазах и холодное равнодушие.       В голове эгоистично звенела мысль: «Почему он не любит меня? Он должен меня любить во что бы то ни стало!»       Но реальность работала по-другому. Слишком сокрушительно для ее психики. Одно дело — принять решение, а другое — принять последствия.       Она застывает у своего стола. Потерянная и расстроенная. Ичиро одаривает её сочувствующим взглядом и говорит: — Я поговорю с ним. — А толку…? — Сенджу устало вздыхает. Они кивают друг другу на прощание и за наследником клана Учиха тоже закрывается дверь. Она знала, что просто не будет, но не понимала, что будет вот так…Но выбора у неё всё равно не было. Ближе к закату она идёт домой и просто не может справиться с бурей внутри себя. Она понимает, что не хочет сегодня ночевать в квартире и идёт в резиденцию деда. А там падает в саду на колени и рвёт траву головами руками от безысходности. Впервые у неё в голове проскальзывает мысль: «Хорошо, что он не дожил до этого момента, и не видит до чего я докатилась».