Религиозные заблуждения

      Режим дня Падре Ричарда — Святого отца, богослужителя католического храма — для многих бы показался нереальным. Если рассмотреть его детально, то точно закрадется мысль о том, как у этого человека хватает терпения. Когда часы еще не показывают и шести утра, Ричард уже не спит, когда время переходит границы полночи, Ричард еще не спит. Никто в здравом уме не бодрствовал бы полночи, а потому стоит удивиться невиданной божественной силе, на которой держится весь день Падре. Священнослужитель Ричард проживает в отдельной квартире. Он бы мог занять жилье рядом с храмом, где есть небольшой папский домик, в котором живет большинство служащих Богу за счет пожертвований в Храме, но все же настоял при приступлении к своим обязанностям на отдельном жилом помещении. Как и во всех государствах, законы страны не запрещает Святым отцам католической церкви иметь собственное жилье, лишь бы их это не отвлекало от служения Богу и не стало поводом забыться. Когда солнце озаряет высокие окна на башнях, Ричард уже ведет утреннюю мессу, точнее, начинает эту торжественную церемонию. Поначалу очень мало людей, от силы пожилые женщины и старички. Ближе к восьми приходят остальные. Прихожане католического храма стройной церемонией собирались на утреннюю мессу, проходили мимо деревьев, небольших садиков, похожих на небольшие экосистемы, огороженные легким заборчиком, слегка освещенных утренним солнцем, а войдя в храм, подходили к чаше с освященной водой, окунали в нее кончики пальцев и крестились. Крестились ладонью, начиная от лба, потом пересекая рукой воздух, касались живота, дальше — левое плечо, и правое все завершало. Эта короткая церемония при входе свидетельствовала об очищение духа человека, чтобы не загрязнить своим пребыванием дом Божий. Если сейчас вспомнить, то ни Гэвин Рид, ни его оперативная группа такого обряда не совершали. Тем более стал бы детектив там омрачать свой атеистический сосуд. Интересно, заметил ли Падре Ричард такое, или, может быть, сделал вид, что не видел? После того, как прихожане входят в Храм, большинство идет к Дарохранительнице — небольшому сейфу, вмурованному за алтарем или на алтаре. Люди преклоняют перед ним голову в знак почтения Господу и наблюдают за тем, как горит зажженная лампадка, которая всегда находится перед ней. Некоторые проводят там несколько минут, тихо обдумывая поступки своей жизни. Ричард часто наблюдал за людьми, которые коленопреклоненно стоят у алтаря. И почему-то у него не было желания подойти и помочь, как у истинного священника. Было лишь желание обождать, когда прихожане обретут светлую ауру — знак того, что они очистились. Этому можно дать определение «религиозной брезгливости», если в этом случае такое будет уместно. Потому что «брезгливость» была для Ричарда частым явлением. Сейчас стоило бы задать вопрос о том, как Падре вообще смог поступить на службу в храм и так держаться. Все было как нельзя просто. У каждого есть свои секреты, хранение которых становится одной из главных задач в жизни. Пускай обман и надевает маску, но ее всегда можно сорвать до церемонии маскарада. Со временем одержимость Ричарда Богом можно было бы назвать психологическим отклонением, но как объяснить тот факт, что Падре общался с детективом Ридом, касался его телесного сосуда, очень загрязненного, безбожного, где ларец души скован цепями без единой надежды освободиться? Гэвин Рид мог служить примером Адама, который вкусил яблоко, переданное Евой, но это вовсе не значит, что Адам забыл, каково жить в раю. По наблюдениям Ричарда в католический храм стали ходить семьями. Он наблюдал за семьями, которые постепенно приходили к Богу, а почти два месяца назад решили покреститься. Сам же и проводил это таинство. Окроплял их святой водой и мог с удовлетворением отметить, что на них все-таки спустился святой дух. Струи воды так отчетливо пропускали светлые лучи солнца, а звук органа приглушал звуки улиц, эхо проносилось по всему залу, как если бы Зевс в колеснице пронесся над язычниками в храме. Список в тетради Ричарда мог пополниться на еще человек десять. Когда он выписывал их на равных линиях аккуратным почерком, его точно переполняло неимоверное счастье и воодушевление. Свой дневник он не вел, считая, что свои мысли можно доверять только Богу. Служба началась. Ричард находился в исповедальне, где выслушивал перечень грехов от людей. Одна из основных обязанностей — это отпускать людям их грехи. Прежде надо было дослушать их исповедь до конца, периодически спрашивая о их грешной личности и временами давая советы. Время при этом текло нещадно долго и в тот же момент, когда кто-то исповедовал, другой священник вел мессу, облаченный в балахон. Прошло уже более одного десятка людей, и у всех обычные житейские проблемы, а Ричард снова начинал говорить заученный наизусть текст: — Господь и Бог наш, Иисус Христос, благодатию и щедротами Своего человеколюбия да простит ти чадо, и аз недостойный иерей Его властию мне данною прощаю и разрешаю тя от всех грехов твоих, во Имя Отца и Сына, и Святаго Духа. Аминь, — в его устах «аминь» звучало не просто как «да будет так». Он вызывал страх, желание больше никогда не входить в решетчатую кабинку исповедальни. Ричарду часто говорили, что надо больше взаимодействовать с людьми, что у него проблемы с общением, он слишком давит грузом Божественных знаний. Последний человек вышел из кабинки для исповеди, и Падре Ричард приступил к ведению мессы. Он взошел к алтарю и, подобно орлу, расправив руки в стороны, начал читать догмат о непорочном зачатии Девы Марии. Ни для кого не секрет, как католики восхваляют ее рождение, чистое и непорочное, которое могло бы стать примером для подражания, да вот только такое чудо никто не сможет повторить. Вот чем Ричард точно восхищался, так это чудом, сошедшим на Деву Марию. Если говорить о близкой связи, за которой следует первородный грех, то у Падре было смешанное мнение. Его не тянуло, но в то же время в последние дни что-то начало меняться. Причин он мог назвать много, начиная от смерти своего главного наставника и заканчивая неожиданным знакомством с атеистом и постоянно одинаковой жизненной рутиной. Уже не первый день он просыпался с мыслями об одном грешном человеке. Он смог ощутить себя Богом, который так беспокоиться о своем чаде, посланном на Землю, что постоянно о нем мыслит и пытается с помощью других людей помочь. Ричард садился на кровать и первое, что он делал, так это просил у Бога прощения. Ведь может ли Бог просыпаться, думая о человеке, с влажными пижамными штанами? Если бы только это началось гораздо позже, тогда Ричард точно бы смог понять причину, а пока он винил свою испорченность, считая ее самым низким грехом после заявленного Гэвином Ридом атеизма. За годы служения он отрепетировал все — слова молитв и библейские строки звучали четко, заученные на церковный распев. Своим всевидящим оком Ричард обходил зал, наблюдал за тем, как сидят покорно люди, чинно вчитываясь в слова песенников, которых взяли на входе. Именно там были все молитвы, которые поются во время служб. Всю эпоху, все богослужение, как мессу, можно проследить по песенникам. Эти потрепанные временем книжки стали своеобразной летописью церковно-католической религии. Раздался томно орган, и люди встали со скамеек под звуки инструмента. Орган сам по себе был очень необычным инструментом. Музыкант, служащий в церкви, добавлял в его звучание ту божественную таинственность, заставляющую сердце трепетать при низких глубоких нотах. Ричард начал читать молитвы, держа перед собой книгу, ветхую, но заветную, которую надо хранить, несмотря на пожелтевшие страницы. Его тонкие пальцы с легкостью, будто он существо невесомое, переворачивали листы. Со стороны месса казалась очень сложным в исполнении процессом, но большинство священнослужителей довели службы до автоматизма. Можно даже предположить, что небольшая часть из общей массы вкладывала в это все свое религиозное существо, произнося «аминь», как подводя итог того, что действительно «да будет так». Ричард не входил ни в это полноценно-преданное меньшинство, ни в группу совершенно безразличных. Его отдельная составляющая представляла собой индивид с одержимыми религиозными наклонностями, психологически котирующейся, как… что-то неправильное и непохожее на остальных, но точно не фанатик. Ричард стойко стоял посередине алтаря, наблюдая за всеми прихожанами, которые молились, склоняли головы ниже, прося покаяние у Господа Бога. Он положил ветхую книгу на стол прямоугольной формы и повернулся спиной к сидящим, начиная произносить громко молитвы: — …Да простит Бог все ваши грехи, во имя Отца и Сына. Аминь… — орган тут же подхватил окончания его слов, начиная набирать музыкальный темп, вводя людей в повиновение. Для того, чтобы с помощью музыки и молитв, так грозно произносимых Ричардом, они покаялись, осознали свою неправоту. А можно ли доверять Богу? Когда-то давно Богов придумали именно люди, чтобы перекладывать на них ответственность за природные явления, хотя те даже не были с ними связаны. Даже несмотря на это, сейчас есть те, которые верят в Бога очень «по-доброму». Они каждый день обращаются к нему, как к давнему другу, который всегда дает советы и помогает. Наблюдать за такой верой приятно, сразу можно понять, что человек не одержим, но вера приносит ему силы для завершения целей и задач. Он добр и добродушен, милостив к животным и немощным людям. Эстетичный взгляд порой поражают наблюдения за чистой верой детей, которая не омрачена сложностями земного бытия. Ричард наблюдал за детьми и хорошо знает, что строгость в их воспитании никогда не будет лишней, а Бог в идеологии станет мотиватором дальнейших совершенствований. Может быть, поэтому он никогда не говорит с детьми. Почему именно чистая вера? У Ричарда такой нет. Как неприятно это осознавать, но Падре Ричарда сломали. Поэтому, прежде чем давать целибат, нужно хорошо обдумать это решение. Обратного пути нет, это болото отчаяния, где если ты раскроешься, тебя затянет, а если умолчишь, то будешь грешником перед Богом. Как Падре Ричард ни старался покаяться, он остановился на тайне, которую доверил Богу, и сейчас, стоя пред алтарем, вперив взгляд в мраморную чашу, он понял, что хотел бы пресечь свою, возможно, будущую одержимость. Решение исповедоваться после службы не было внезапным, скорее то, что он скажет своему наставнику, для одного будет удивлением. В мраморной чаше, на которую засмотрелся Ричард, крестили младенцев. Богатый белый мрамор, высеченный по подобию кубка, находился по левую сторону от алтарного стола, покрытого белой ажурной скатертью. На нем были узорчатые библейские сюжеты, изображающие крещение. По бокам немного позолоченные ручки, тоже в свое время ажурно украшенные, но стертые временем. Церемония крещения отличалась особой атмосферой. Крестили в основном в младенчестве, в возрасте, который очень удобен для родителей, чтобы привлечь ребенка к религии, но не удобен для человека, так как в младенчестве он не способен дать согласие, а потому крещение маленьких детей отчасти можно считать нарушением прав человека. Но это все с одной стороны. С другой же, крещение такого малыша, которым все умиляются, который пока не грешен, доставляет и священнослужителям удовольствие. Когда Ричард проводил это таинство, то часто задавался вопросом: «До скольки лет ребенок безгрешен?». Он считал, что до года, потому что далее идет адаптация, когда маленький человек находит подход к взрослому, чтобы выкачивать из него блага и ресурсы для этой жизни. Падре направился за алтарь. Сейчас шла подготовка к таинству причащения. За алтарным столом находятся Святые Дары. Пусть даже это простой пресный хлеб, вино и освященная вода — в храме это считается самым священным и одухотворенным местом. Причащение — то таинство, где должен спускаться Святой дух на человека, который вкусил хлеб и вино, поэтому и является самым волшебным и невообразимым. Иногда солнечный свет так изощренно прокрадывался сквозь витражные высокие окна, что бросал на очередь и причащающихся различный свет, создавая ощущения благословения. Так странно, но отдаленно, свет соединяясь воедино, образовывал радугу, которая падала лучом на Ричарда, прожигая тому радужку глаза. После окончания службы в храме стало очень тихо. Настолько тихо, что многогранное эхо не раз повторило шаги Падре Ричарда, шедшего на каблуках к кабинке, испещренной решетками на окнах. Будто вот он подросток семнадцати лет, которого мама не пускает гулять и грозится решётками на окнах, только почему-то теперь это стало реальностью. Он подошел к деревянной двери, на которой высечен крест и слова о том, что всякий входящий обещает говорить перед Богом правду и только правду. Зайдя в кабинку, Ричард захлопнул ловушку, которая захлопывалась не первый раз, и где он ощущал то ли отчаяние, то ли минутную злость. Падре сел, скрестив руки на груди, приняв этим позу отрицания. Может, и хорошо, что кабинки были разделены стеной. Тишина окутала обе стороны, через которые возникал незримый обоим конфликт, но видимый Богу. Он знал, кто в соседней комнатушке, но, как и принято делать вид непонятных, будто исповедуются перед Богом, хотя Ричард уже давно знал, что правильно исповедаться можно только самостоятельно. Он уложил руки в складки наряда для месс и вслушался в тишину. — В чем каешься, сын Божий? — раздался голос за стеной. — Святой отец, кажется, я одержим, — коротко пояснил Ричард, прерываясь на одном предложении. — Одержимость мимолетна, она может перерасти в страсть, а страсть в определённых случаях становится грехоподобной. Какова твоя одержимость? — Я зависим от нее, Святой отец. Она медленно топит меня. Я начинаю думать об этом чаще. Все мои мысли поглощены только этим, порой я засыпаю с этим в голове и просыпаюсь. Точно моя жизнь больше не принадлежит мне. — Падре не собирался откровенничать, но трактовка предложений кричала о чем-то запретном, том, что не оставляет его и ночью. Его «одержимость» была вовсе не бесплотна. Сейчас ее ни в коем случае нельзя назвать «одержимостью Богом». Так чем Падре Ричард был одержим? Или уже кем? — Кто или что является твоей одержимостью? — продолжал священник за стенкой. Его голос был глухой, закрываемый деревянными решетками, прерываемый, будто невидимые силы пытались его заглушить, ведь тайна могла быть раскрыта. — Он атеист. Полицейский, который расследует дело об убийстве. Я чувствую ответственность за его неверие. Я пытался, может, не всеми силами, но привести его к Богу. Он отрицает его существование, а я не могу с этим смириться, — Ричард сверкнул глазами в темноту, рассекая всю божественную энергию. Эта исповедь не была благословенной. Эта исповедь была признанием со скрытым смыслом. — Господь велел нам нести весть с писанием, но не насильно внедряя, а частично, потихоньку подводя душу к осознанию того, что, только приняв Бога, она спасется. Ты действуешь насильно, душа может принять твои намерения неверно. Подумай об этом. Ты должен нести не только весть от Бога, но быть и терпеливым, как наш Господь. — Я чувствую себя обязанным указать ему дорогу. Показать, как прекрасно верование. Может, я просто не могу смириться с безбожничеством. Но в его профессии, такой опасной, надо быть осторожным, ведь бывают несчастные случаи. Он, как заблудившийся, не может найти себя, огрызается и мечется, — странно, но в душе Ричарда резко потеплело. Он крепче сжал четки в кармане и поднял взгляд на решетчатое окно. Свет проникал отчасти, зато тьма присутствовала всегда. Крепкий деревянный стул сильно упирался в каменный пол. Звуки одежды и движений можно было услышать в такой прозрачной тишине пустого храма. В какой-то момент могло показаться, будто все находящееся здесь умерло. Не слышно внешних звуков, слышно лишь дыхание и напряженность. — Не стоит делать из людей тех, кто может быть всегда близок к Господу. Это может разочаровать. Обычные граждане, знающие только быт, не всегда верны Богу. — Я уверен, — опроверг Ричард. — Уверен, как только он поймет, что значить быть на таком же духовном уровне, как и священники, давшие целибат, то его мнение изменится. Он сможет понять нас, понять меня… — сам того не заметив, Падре Ричард перешел на личностные отношения. — Будь осторожен. Ты сам угодишь в ловушку дьявола в попытке поймать атеиста. Разве прошлое должно стать и настоящим? Ты же через многое прошел к целибату. Уверен, что стоит поощрять свою одержимость, если неизвестно приведет ли она хоть к чему нибудь? — Это было давно. — Это запрещено. Нам запрещено любить кого-то, кроме Господа Бога. Целибат гласит такие правила, как отдаться целиком и полностью Богу. Быть верным священному писанию и соблюдать католические законы. Ты же помнишь? — Да, Святой отец, я помню и полностью внимаю законам целибата каждый день. — Тогда это замечательно. Не совершай ошибок, а я благословляю тебя и прощаю твои грехи. Бросив последний взгляд на темные стены, Ричард согласился со словами своего наставника и вышел из исповедальни, плотно закрыв дверь. И снова тишина и пустота. Уже в своей комнате небольшой квартиры, находящейся чуть дальше от центра города, он открыл тумбочку и достал пачку сигарет, уже давно начатую. Ричард вышел на балкон и закурил, глубоко вдыхая тяжёлый запах. Утопив силуэт своего лица в табачном дыме, он задумался о том, что никотин сейчас — лучшее расслабление, чтобы не думать об одном человеке. Кто был этим человеком? Гэвин Рид — полицейский и атеист — уже много часов занимал все мысли Падре. Начиная с той минуты, когда он зашел в исповедальню и соврал, что оставит мысли об облагочестии атеиста. Когда вышел и решил, что хочет узнать об этом полицейском больше, хочет вскрыть его душу и найти частичку хорошего. Хочет сорвать с него одежду и окропить святой водой, обмыть все его плечи, ведя руками по груди, лопаткам, обнимая и гладя по спине, чтобы священная жидкость смыла с обоих всю грязь и тлен бытия; чтобы тело Гэвина Рида стало чистым, потому что лишь Падре Ричард может его осквернить, потому что лишь Падре Ричарду уже известно, как действовать дальше. Затушив окурок, он растрепал волосы, мучаясь терзаниями. Да кто же мог быть таким, как Гэвин, чтобы забрать у Падре его распорядок дня, привычки и свободное время, заменив желаниями человеческими, корыстными и похотливыми. Целибат являлся синонимом «цепей». Где «цепи» не в прямом смысле слова, а духовно-моральные. Законы целибата бывают жестоки, а мужчины, давшие его, обязаны соблюдать все. Один из них — служение Богу, потом идет полный отказ от создания семьи. Католическим Падре запрещено иметь семью. Запрещена семья, но не говорится об отношениях, а потому этим бывало пользовались. Но, сколько бы ни продолжались отношения в духе «любовники» или «сожители», рано или поздно понадобится заключение официального брака, а потому все распадается, и снова приходит Бог, его идеология, отреченность материального. Что может быть спасительнее в период душевных страданий? Накинув поверх джинс пальто в темную клетку, Ричард остановился перед зеркалом. Стикер, прикреплённый в правой стороне, гласил, что участок, где работает Гэвин, находится по адресу N. Рид же и сунул визитку, когда стремительно покидал Храм вместе с оперативной группой. Быстро сорвав ее, не оставив никаких сомнений, Падре, которого сейчас было сложно так назвать, сильнее взлохматил себе волосы и вышел на лестничную площадку, не застегивая пальто, предоставив ветру возможность развевать воротник не до конца застегнутой рубашки. Падре звали Ричард Найнс. Сейчас, когда отношение к священничеству и целибату было скрыто за одеждой и внешним видом простого человека, стоило обращаться к Ричарду, как к обычному человеку. Ему поистине было неведомо то чувство, которое руководило им, заставляло сворачивать все ближе к улицам, ведущим к участку. Одержимость не должна была стать такой, одержимость не должна была стать зависимостью. Найнс остановился напротив. Высокое здание, обшитое по цветам полицейских стандартов, заставило все нутро задрожать и проглотить слюну, теряюсь в надеждах и догадках. Ричард Найнс здесь не случайно. Он приехал, чтобы увидеться с Гэвином Ридом. Расследование было не закончено, а Гэвин перестал приходить, и Падре это очень удручало. А ведь он только начал приручать этого несчастного зверя, приобщать его к Божьему дому, в котором ему всегда будут рады. Ричард не позволил себе утонуть в унынии, а потому решил действовать самостоятельно. Ричард бы не отпустил атеиста так просто. Темные зрачки зацепились за фигуру, вышедшую со стаканом кофе. На освещенных фонарем улице больше никого не было, а потому двигатель машины Рида разрезал покой этой и соседних улиц, водитель резко выезжал с остановки и проворачивал в сторону магазинных районов, мимо автомобиля, где два серых глаза уже целиком и полностью просканировали его. Гэвин Рид — полицейский-атеист ехал в бар, а Падре Ричард Найнс следовал за ним.