И мой Детройт

* Гэвин полураздетым сидит в полумраке, освещенный только падающим от двери неярким светом. Он не торопясь, по глотку, пьет пиво, иногда ставит бутылку на столик у дивана, и донышко громко стучит по дереву. Пылесос мигает красным огоньком из угла комнаты, и Гэвин залипает на него, смотрит, не мигая, а в голове у него пустота. Он зависает в ней, словно его ноут в режиме ожидания. Ожидания чего? А потом он встряхивается, словно пес, ерошит все еще влажные после ванны волосы, и ему немного зябко, но в комнате, как на всем первом этаже его дома довольно быстро теплеет – котел тихо шумит за дверью кладовой. Гэвину неспокойно и тоскливо: ему не хочется пива, он не хочет смотреть телевизор, не хочет включать свет и даже не хочет есть. Он встает, бездумно идет из гостиной на кухню, потом зачем-то заглядывает в ванную – там все еще тепло и влажно после того, как он просидел в горячей воде полчаса. Гэвин даже, непонятно зачем, поднимается по лестнице и открывает плотно закрытую дверь на второй, неотапливаемый зимой этаж. Холодный воздух обдает его голую грудь и плечи, по коже бегут мурашки, и Гэвин, выдохнув облачко пара, отшатывается и захлопывает дверь. Он спускается вниз, проходит через комнату и пялится на свою куртку, брошенную на пустую полку для обуви. Ботинки неопрятно валяются рядом – с них натекла грязная вода. Еще у самой подъездной дорожки, когда Гэвин оглядывал соседские дома: наряженные перед праздником, со светящимися в темноте теплыми окнами, он посмотрел на черные провалы в своем доме, потом вляпался в подмерзшую лужу и подошвой растер там же, в грязи, выкинутую сигарету. Его мать как-то говорила, что за такие деньги он должен был бы каждый окурок за стекло ставить и хранить, но Гэвин тогда скривился и зашипел, что это, на хрен, его дело. Хотя, если задуматься, сколько он тратит на сигареты, мать в чем-то права. Хорошо, что она об этом не знает. * Гэвин поправляет сползшие домашние штаны, щелкает резинкой боксеров, которые напялил за каким-то хреном после ванны и, прислушавшись, замирает. Он слышит звук подъезжающей по мокрому асфальту машины: она останавливается, глухо хлопает дверца, и Гэвин быстро возвращается в комнату. Падает на диван, почти с паникой шарит вокруг себя, ища пульт, потом включает телевизор и сглатывает, слыша звук, с которым ключ входит в замок. Его пробирает дрожь, когда открывается дверь и входит Коннор. Коннор вглядывается в темноту, расцвеченную химическими цветами телевизора, потом расстегивает синий пуховик, который они вместе... сука, вместе купили недели две назад, и захлопывает за собой дверь. Он аккуратно вешает пуховик в шкаф, не трогая куртку Гэвина. Коннор разувается, ставит свои ботинки – чистые, ну конечно, чистые – на полку и, подхватив принесенные пакеты, проходит в комнату. Подключается к умной системе, читер, и телевизор выключается, зато несколько бра на стенах зажигаются, наполняя все вокруг желтым светом – Коннор не любит дневной свет люминесцентных ламп в доме. Гэвин зажмуривается, шипит и протестует: – Коннор, ну какого хрена. Там интересно. Сквозь ресницы он смотрит, как Коннор оглядывает его, сидящего, расставив ноги, на диване. Как он прищуривает темные глаза и тянет уголок губ в улыбке, и весь его вид выражает скепсис. А Гэвин отстраненно думает: зачем бы Коннору прищуриваться? Он и так прекрасно все видит. И без света тоже. И не только видит, но и слышит, наверняка прекрасно слышит, как бухает у Гэвина сердце в груди. Гэвин открывает глаза и пялится нагло, тянется за бутылкой и опрокидывает в рот теплое противное пиво. – Ты ел? – спрашивает Коннор, подходя ближе. – А ты? – усмехается Гэвин. – Ты что, моя мама? Так ее деньги интересуют, а не моя еда. Коннор едва не закатывает глаза, и Гэвин может представить, что он о нем, Гэвине, думает. Это... не злит и не бесит. Это немного пугает – а вдруг однажды Коннор поймет, что у Гэвина внутри и нет ничего нормального. Что Коннор ошибся, когда выбрал его. – Если нет, то сам виноват, – Коннор уже совсем близко, он нависает, и Гэвин запрокидывает голову, чтобы как в первый раз встретить его губы своими... Это всегда неожиданно, и Гэвин все еще не может поверить, что это происходит с ним. В груди гулко стучит, когда язык Коннора скользит ему в рот. Гэвин отмирает и тянется руками к плечам Коннора, но тот неуловимо выскользает, чуть отстраняется и смотрит Гэвину в глаза. Его ладонь гладит по небритой щеке, сползает по шее на грудь, и несколько секунд Коннор слушает стук сердца. Улыбается. А потом протягивает Гэвину мягкий пакет. Гэвин сначала его мнет, не отрывая взгляда от Коннора, словно хочет так, глазами донести все, о чем сказать язык так и не поворачивается... а потом опускает глаза и хмурится. – Что это? – Это твое проспоренное желание. – Не помню, не было такого, – тут же отмахивается Гэвин, хотя прекрасно он все помнит. Да, было дело, продул в покер. Ну а кто бы не продул Коннору, с его-то встроенным детектором? – А там что? – он кивает на еще один пакет на полу. – Открой пока этот, – говорит Коннор и садится на столик прямо перед Гэвином. Гэвину хочется снять с него пиджак, стянуть через голову галстук, взлохматить идеально уложенные волосы, добраться до тела, снова смотреть, каким ослепительно белым может быть пластик в полумраке... Он прикусывает щеку изнутри и открывает пакет под внимательным и жадным взглядом, достает еще один, запаянный. Внутри что-то скользкое и упругое, и его руки чуть подрагивают, когда он разрывает упаковку. Он почти догадывается, что там, но только почти. Внутри не боксеры, как он думал, а... – Что это? – охреневает он. – Надень, – просит Коннор. В его глазах темнота, он приоткрывает губы, и Гэвин видит, как двигается его грудная клетка. Коннор вентилирует, охлаждается, сука. И как бы Гэвину тоже охладиться, потому что его бросает в жар, морда горит, уши пылают, а член дергается – в руке он держит тяжелые, гладкие черные и блестящие чулки из латекса. – И что, – голос срывается, – даже без кружев? – Тебе пойдет без кружев, – отвечает Коннор и поднимает на него взгляд, когда Гэвин встает перед ним. – Я представлял. Гэвина окатывает холодная волна, щекотно сжимает все внутри, по бедрам ползут мурашки. Будь он андроидом – точно стоял бы уже без скина. Гэвин чувствует, как теряет голову. Он всегда ее теряет, стоит Коннору посмотреть на него вот так – словно Гэвин гребаный подарок, который хочется быстрее вытащить из упаковки и воспользоваться им. Гэвин и сам не дурак воспользоваться. Он стаскивает штаны с задницы, позволяет им упасть на пол и откидывает босой ногой в сторону. – Надеюсь, ты представлял, что поможешь мне? – спрашивает он хрипло и снова садится. Коннор отводит взгляд от его боксеров, под которыми крепнет член, и тянется рукой к упаковке. Оказывается, там было две пары – еще одни чулки, прозрачные, Коннор отбрасывает в сторону и разворачивает черные. – Я представлял, – говорит он, начиная собирать один чулок в ладонях, – как будут смотреться твои ноги, когда я закину их себе на плечи, – он усмехается, глядя в потемневшие глаза Гэвина, скользит взглядом вниз, на грудь, живот и на боксеры, на которых уже выступило влажное пятно. И снова смотрит в глаза. – Буду любоваться, как двигаются твои мышцы, как играет свет на всех твоих изгибах. Когда ты будешь ходить здесь. Возможно, на каблуках. – Охуел? – хрипло спрашивает Гэвин, когда его член дергается, а руки так и тянутся его поправить. Коннор уже не улыбается, он усмехается и поднимает руки – собирает чулок в ладонях мелкими складками. А потом Гэвин вспоминает, что он тоже тот еще хрен, и в эти игры можно, даже нужно играть вдвоем. Поэтому Гэвин садится удобнее, поднимает ногу и касается стопой колена Коннора. И уж он-то улыбается – нагло и похотливо, когда ведет ее вверх по жесткому бедру, сминая идеальные брюки с острыми стрелками, прямо к паху. Пусть там и нет ничего, гладкая панель, но сенсоры-то никто не отменял. И Коннор чувствует, потому что брови его изламываются и он двигается по столу чуть ближе, увеличивая давление. Еще и еще раз... А потом кивает на ногу. – Давай сюда. Гэвин упирается пяткой ему в колено и смотрит, как тугой латекс обхватывает его стопу, потом щиколотку, голень, колено. Как скользят по его бедру пальцы Коннора, когда он натягивает чулок вверх, все ближе к паху. И когда потом он раскрытыми ладонями гладит туго обхвативший ногу латекс, Гэвин сквозь давление чувствует его прикосновения почему-то ярче, чем прежде. – Как красиво, – выдыхает Коннор, оглаживая его колено. И Гэвин смотрит на его белые пальцы, с которых сполз скин. На то, как они проходятся по мышцам бедра, очерчивают коленную чашечку, прослеживают изгибы голени, как они охуенно смотрятся на блестящем латексе, и его тоже накрывает – это пиздец, как красиво! А Коннор крепко обхватывает пальцами щиколотку, тянет и кладет ее себе на плечо, а потом медленно наклоняется, почти складывая Гэвина пополам. На этот раз он целует глубже и дольше, попутно гладя ногу Гэвина в чулке, и тому вскоре перестает хватать воздуха. Гэвину жарко – особенно горит кожа под плотным латексом, под жесткой ладонью. Коннор отрывается от его губ и облизывается. Смотрит, и в его глазах Гэвин видит себя. – Давай вторую. Садится и начинает собирать второй чулок. – А подрочить пока можно? – хрипло спрашивает Гэвин и смеется, когда Коннор отрицательно качает головой. – Да, хозяин, – говорит он издевательски, но у Коннора все равно хищно дергаются крылья носа. И он надевает второй чулок так же медленно и тщательно, натягивает тугой латекс, поглаживая пальцами, то надавливая, то касаясь легко и невесомо. * Когда Гэвин встает перед ним в черных латексных чулках, перетягивающих мышцы на бедрах, блестящих, отражающих свет бра на стенах, Коннор трогает места отблесков, очерчивает их пальцами и просит, глядя снизу вверх: – Пройдись. И смотрит, не отрываясь, как Гэвин, немного неловко под его взглядом, идет в центр комнаты и растерянно оглядывается. Он не знает, что делать дальше. – Куртку... убери, – говорит Коннор, снимает пиджак и пересаживается со столика на диван, на нагретое Гэвином место. Гэвин, цыкнув, послушно идет к двери, стараясь не поскользнуться на гладком полу, потом наклоняется и берет куртку. И, оглянувшись, ловит темный взгляд. – Рассказать тебе, что я вижу? – спрашивает Коннор, пока он закидывает куртку в шкаф. – Удиви меня. Гэвин оборачивается и медленно идет обратно. – Твои ноги четко очерчены, и по блеску латекса я вижу физиологию их строения, как они работают, пока ты идешь. Могу понять, как натягиваются связки, как сокращаются или вытягиваются мышцы. Как работает колено, – Коннор не отводит от ног Гэвина взгляд, и тому еще более жарко, чем просто коже его ног под не пропускающем воздух латексом. – Я вижу форму и догадываюсь о содержании. И это так красиво, Гэвин, – Коннор расстегивает и распахивает рубашку. – Да иди ты, – шепчет Гэвин. Теперь двигаться еще более неудобно – у него стоит так, что головка упирается в резинку боксеров. – Ты пиздец красивый, – Коннор замирает. У Гэвина так сдавливает в груди, что он не может и слова сказать. Ему так хочется ответить, открыться, чтобы Коннор понял... Но ведь Коннор и так все знает, разве нет? Вместо этого Гэвин подходит к креслу и открывает оставшийся пакет. – Хрена себе, – он достает тяжелую коробку и трясет ей. – Даже не думай. Нет. – Нет? – Коннор так улыбается, что у Гэвина холодок бежит по спине. – Там еще вейп. – Не думай меня сбить. Если это туфли на каблуках, то они для тебя, Кон. Коннор молчит какое-то время, и Гэвин знает – если он сейчас попросит, то Гэвин наденет их, как послушный мальчик. Как очень послушный и старательный мальчик... – Посмотрим, – говорит наконец Коннор. – Потом. Возьми смазку и иди сюда. – Да ты охренел совсем, – возмущается Гэвин, но все равно идет в спальню за смазкой. Но по дороге сворачивает на кухню – смазка есть и там, а идти не так далеко. На обратном пути он заглядывает в висящее на стене зеркало и на несколько секунд замирает – рассматривает себя. У него взъерошенный и немного ошалевший вид, глаза блестят, это издалека видно, а член стоит под боксерами, от живота не отогнешь. И его ноги действительно четко очерчены. Латекс глянцево сияет и обтекает весь рельеф его мышц, блики перетекают и двигаются, когда двигается сам Гэвин. Именно на это и залип Коннор. Гэвин отворачивается и идет назад, но на этот раз неловкость куда-то пропадает. Он чувствует себя свободно, хотя ему жарко – кожа под латексом уже влажная и явно горячая. Коннор ждет его, жадно смотрит, обхватив ладонями колени – только белые кончики пальцев иногда крупно вздрагивают. И Гэвин проваливается. Он чувствует себя красивым, пусть даже только в глазах смотрящего на него Коннора. Большего ему и не надо. Он подходит ближе, притирается между диваном и столиком и хочет уже на него сесть, как до этого сидел Коннор, но тот вдруг двигается ближе и сильно ведет ладонью от колена к бедру Гэвина. Латекс издает чуть слышный скрип, а Коннор подцепляет пальцами край чулка, сдвигает его вниз и прижимается к влажной коже бедра губами. Гэвин стонет, когда чувствует не только его губы, но и язык. Коннор лижет его кожу, горячо и мокро. – Блядь, – не сдерживается Гэвин и тянется рукой к члену, но Коннор перехватывает ее. Многозадачный андроид, чтоб его... – Иди сюда. Коннор поворачивает Гэвина к себе, а потом, скользнув ладонями вверх по бедрам, цепляет боксеры и тянет их вниз. Член шлепает Гэвина по животу – он стоит крепко, головка влажно блестит, точно тоже затянута в латекс, только прозрачный. И Коннор тут же берет ее в рот, не мучает больше: нежит губами, облизывает своим гибким языком. Пропускает чуть глубже, потом снова выпускает и едва касается и смотрит в лицо Гэвина, не отрываясь. У него совершенно черные глаза, Гэвин готов поклясться, хотя ему так трудно фокусировать взгляд. Его качает, и он вцепляется в плечи Коннора, тянет рубашку в стороны, жадно ловит скин, который расходится под его прикосновениями. Коннор с ним такой несдержанный. Блядь, пусть это всегда будет только с ним! А когда Гэвин хочет толкнуться в восхитительный рот глубже, Коннор отстраняется и тянет Гэвина вниз. Он затягивает Гэвина себе на колени, и тому приходится широко расставить ноги, чтобы сесть. Теперь можно целоваться, и Гэвин для начала с удовольствием запускает руки в волосы Коннора, ломая его идеальность, а потом со стоном углубляет поцелуй, исследует рот Коннора и чувствует свой вкус – он уже привык к нему за время, что они вместе. Чувствует так же и вкус Коннора – хрен его разберет, что там у него, но для Гэвина это как катализатор возбуждения. Он вскидывается, громко и протяжно стонет прямо в горячий рот Коннора, когда твердые пальцы, огладив промежность, входят в него. Два или сразу три, он не понимает, потому что Коннор не церемонится – толкается внутрь, чуть прокручивает пальцы, нажимает внутри там, где надо, именно так, как надо. Гэвин часто дышит, держась за белые плечи так крепко, словно больше держаться ему в этой сраной жизни не за что, и проседает вниз на коленях Коннора. Насаживается, блядь, сам насаживается, выпрашивает больше. Трахни меня, Коннор, выеби! Он снова матерится, не отрывает взгляда от напряженного лица Коннора, который смотрит, как напрягаются ноги Гэвина в латексе. Потом как дергается от движений его член, пачкая живот влажными разводами. Потом как блестящие пальцы самого Коннора то исчезают, то снова появляются между ног Гэвина. – Коннор... – шепчет Гэвин. – Кон... Коннор поднимает лицо, с которого медленно ползет скин. – Ты такой... Сейчас, Гэвин. Гэвин своим заполненным возбуждением и похотью сознанием не может понять, что произошло, но вот он уже лежит на диване, и одна нога закинута на его спинку, а вторая на плече навалившегося сверху Коннора. Гэвину жарко и тесно, но это так охренительно – чувствовать живую тяжесть Коннора, видеть, как он смотрит черными на фоне белого пластика его лица глазами. Ощущать движения его пальцев внутри. Чувствовать, как тяжело и часто вентилирует Коннор ему в лицо. А потом целует, загоняя глубже, оглаживая внутри жестче, сгибая Гэвина почти пополам. Гэвин вскидывает бедра, сжимается, и ему на хрен голову сносит, когда Коннор откидывается, сдирает свободной рукой чулок с его бедра почти до колена и начинает целовать, облизывать горячую влажную кожу. Он собирает вкус Гэвина, и того трясет в преддверии оргазма, потому что ну как это можно вынести? Он не может. И Гэвин облизывает свои пальцы, смачивает как следует слюной и касается ими губ Коннора. А потом, когда тот с неживым, каким-то металлическим звуком, берет их в рот, начинает толкаться внутрь. Почти так же, как толкается сейчас в него Коннор. И тот закрывает глаза, обхватывает губами плотно, втягивает и прижимается щекой к гладкой латексной коленке. Гэвину не требуется много времени, чтобы кончить – стоит только сжать ладонь на своем члене, как он почти взрывается оргазмом. Дергается, воет и наконец зажмуривается, додрачивая быстрыми короткими движениями. Коннор втягивает его пальцы совсем глубоко, Гэвин чувствует, как их обволакивает трубка приема образцов, и глупо улыбается, когда Коннор замирает и хрипит статикой. "Обрушился логом ошибок, блядь", – довольно думает Гэвин и ловит Коннора в свои объятья. * Гэвин сквозь негу чувствует, как Коннор, поглаживая, скатывает чулки на его ногах, стараясь не вырвать густые волоски на бедрах, а потом и ниже. Гэвин не открывая глаз приподнимает ноги, подставляется, нежится в этих прикосновениях, его давно не смущают все его телесные жидкости, и неловкости от мокрой от пота кожи он не испытывает. Даже охренительно чувствовать, как скользят твердые кончики пальцев Коннора – освобожденная от тугого сжатия кожа реагирует иначе, ловит толпы мурашек. Коннор ловит их пальцами. Гэвин ловит его лицо в ладони. Ловит его губы своими. Черт, как же он так попался! Охуенно, что не он один. Его дом сияет теплыми занавешенными окнами ярче всех на улице. Да и в городе. Наверняка и во всей этой ебучей вселенной.