И мой Детройт

* Голоса матери и ее подруги первое время очень раздражали: Элайджа то и дело вылавливал отдельные слова, куски фраз, смешки и глупое хихиканье, но постепенно провалился в свои мысли и разговор, что доносился из-за неплотно прикрытой двери, воспринимать перестал. Сначала он беспокоился, все ли получится так, как задумано, нервничал и начинал в который раз все просчитывать, но постепенно расслабился, мысли потекли лениво и плавно, с главного предмета мечтаний и ожиданий как всегда перекинулись на исследования, и Элайджа в какой-то момент чуть не встал и не уткнулся в лэптоп, записать кое-какие мысли, но вовремя одумался и снова спокойно улегся. Он уже стал задремывать, когда едва слышно стукнуло окно, мягко прозвучали чужие шаги и, скрипнув, прикрылась плотнее дверь. Потом шаги приблизились, и он замер, чувствуя, как колотится, набирая темп, сердце. А потом неизвестный с мягкими шагами наткнулся на жесткий край кровати, зашипел, едва слышно выругался и рухнул на Элайджу. Тот только ойкнул в подушку. – Блядь, съеби! Ты охренел? – злобно и едва слышно прошептал он. И отыграл ролевую: – Ты кто вообще такой? Гэвин за спиной, вернее, на его спине, завозился, прижимаясь всем телом, положил тяжелую руку на затылок, вжимая Элайджу в подушку, и прошептал, обдавая крепким запахом сигарет и пива: – Конечно же, я твой очаровательный отчим – пришел тебя отшлепать! – За что это? – За блядство! – Гэвин подергал Элайджу за хвост и стащил резинку, прихватив пару-тройку десятков волосков. Элайджа зашипел, задергался, чуть не заехал Гэвину локтем куда-то, но тот довольно быстро справился с сопротивлением – заломил одну руку Элайджи за спину и, распинав его ноги в стороны, прижался пахом к заднице и победно хмыкнул. – Тихо, блядь! – зашипел Элайджа, когда разговор его матери и подруги стих. Гэвин замер на его спине – по всему было видно, что он тоже прислушивается к голосам. Через несколько секунд звякнули бокалы, мать Элайджи что-то тихо сказала, и они с подругой стервозно захихикали. – И кто тут блядь? – тут же наклонился и прошептал Элайдже в ухо Гэвин. – Кто целый вечер ходил в джинсах на голую жопку? – Ты весь вечер разглядывал мою жопку? – Элайджа хихикнул. – Извращенец! – Заткнись! – Гэвин приподнялся и тихо шлепнул Элайджу по заднице. – Как ты разговариваешь с папочкой! Элайджа не сдержался и засмеялся, уткнувшись в подушку. – Па... папочка, – выдавил он, очень стараясь быть тихим. – И что же ты на мне делаешь? А как же мамочка? – А мы быстренько, пока мамочка бухает. – Эй, не говори так про мою мамочку! – Элайджа вырвал руку у расслабившегося Гэвина и наугад стукнул назад кулаком. Попал. – Да блядь! – Гэвин зашипел, дернулся, напрягшись всем телом. – Моя мамаша тоже с твоей бухает, и что такого? А ты осторожнее, с хера ли по печени бьешь, придурок! У тебя же везде кости одни. Хотя... – он потолкался бедрами, потом приподнялся и помял задницу Элайджи ладонями. – Ты что, жопу с прошлого раза накачал, что ли? Она такая круглая стала. Упругая... Бля... Гэвин взялся за задницу Элайджи обеими руками, смял, пожамкал, стянул пижамные штаны пониже и развел ягодицы в стороны. Хорошо, что в комнате был густой полумрак, иначе Элайджа сгорел бы со стыда. – Ты охуел? – дернулся он, но как-то неубедительно. Пока не видно, хотелось наоборот – приподнять бедра, позволить Гэвину делать все, что он захочет. – Без паники, ботан, здесь тебе стесняться нечего. Твой отчим тобой доволен. Он шлепнул Элайджу по ягодице раз, другой, потом сжал на заднице ладони и потолкался бедрами. Элайджу как огнем опалило от ощущения грубой джинсы и твердого члена под ней. – Не отвлекайся, папочка. Давай, пока мамочка бухает, отлижи мне быстренько дырку. Обожаю, как щекотятся твои усы у меня в заднице! – Что, блядь?! – Гэвин не сдержался, засмеялся, тут же уткнулся лицом Элайдже в шею, в волосы, по ощущениям напихал эти самые волосы в рот, лишь бы перестать ржать. – Элайджа? – раздался голос матери из-за двери. – Ты не спишь? – Сплю, мам, – крикнул Элайджа сонным голосом. – А что? – Мы тебе не мешаем? Сынок? – Да все нормально, мам! Чего ты... – Отстань от него, мальчику за восемнадцать, – поддержала Элайджу подружка матери, по совместительству мать Гэвина. – Если он там с девочкой, ему даже мы не помешаем. Успокойся и пей! И проверять мы не пойдем! Элайджа замер и прислушался, но маминых шагов слышно не было. – Мальчик вырос, – хихикнул Гэвин. – Ну смешно ж тебя мамка проверяет! – Слышь, девочка! А сам-то! – передернул Элайджа плечами. – Я-то просто редко дома бываю, вот она и радуется. А ты почему от матери прячешься, а? Взрослый! – Мы здесь пиздеть собрались, или трахаться? – возмутился Гэвин. – Ага, правда не нравится? – Да заткнись! – Гэвин сжал руку у Элайджи на шее. – Так заткни, – выдохнул он и наконец приглашающе поднял задницу. – Давай уже! – Давай, – заерзал Гэвин, потерся носом о затылок Элайджи, вдохнул запах волос. – Ты такой ботан, Элайджа. На хрена тебе эти патлы? Хвост, очки, худющий... Только жопка ничего так. Гэвин снова притерся к Элайдже, стал лапать, задышал тяжелее куда-то в шею. – Если я, блядь, тебе не хорош, вали отсюда! – Элайджа дернулся, но почему-то не выскальзывая, а притираясь к Гэвину поближе. – Еще посмотрим! Я стану богатым и охуенным, а ты будешь дрочить у меня под дверью, понял? – Ни хрена! Ты все так же будешь рассекать в джинсах на голую жопку передо мной, и посмотрим, кто еще обдрочится на крутого детектива полиции. – Так... – прошептал Элайджа мрачно. – Окей, окей, мистер ботан. Понял, – Гэвин нетерпеливо зазвенел ремнем, потянул джинсы вниз. – Я обдрочусь, доволен? Резинки есть? – Все, я перехотел! – Элайджа попытался вывернуться, но Гэвин навалился, зашептал в ухо: – Да ладно тебе, Эл... лайджа, давай, порадуй папочку! – Какой ты идиот, – всхлипнул Элайджа от смешка, а потом вытащил из-под подушки резинку и пакетик смазки и бросил назад. Гэвин поднялся, зашелестел упаковкой. – То ли ты такой предусмотрительный, то ли ботан-шлюшка. Почему у тебя резинки всегда под рукой? – Потому что есть один озабоченный – вечно лезет куда не просят и резинки с собой не носит! Ты, наверное, и с телками без резинок трахаешься? А ну слезай! – Какие телки, детка? – склонился над Элайджей Гэвин и почти мурлыкнул на ухо: – У меня стоит только на тебя. И это было бы охрененно горячо, если бы он сразу же не выдал отрыжку. – Фу, Гэвин, блядь! Придурок! – Вот как... – Гэвин прижал его к кровати – Элайджа почувствовал это всей спиной, всем телом, и мазнул твердым у него между ягодиц. – А теперь расслабься и принимай от придурка! Ага! И Гэвин толкнулся, медленно и неотвратимо, вперед. Элайджа выгнулся, насколько смог, задышал открытым ртом: часто, неглубоко, переживая вторжение. – Сука, – выдохнул он, снова утыкаясь лбом в подушку. – Отрастил, блядь! Гэвин только довольно хмыкнул, входя до конца. * Элайджа расставил бедра пошире, приподнял задницу, сколько смог прогнуться, и уткнулся лицом в подушку. Было жарко и очень душно, но он себе не доверял – вполне мог начать скулить и подвывать, или стонать и звать Гэвина по имени. Ему ужасно хотелось не сдерживаться, но Элайджа только представил, как на его крики и стоны примчатся обе мамаши, и тут же глубже зарылся лицом в подушку. А Гэвин возил его по кровати, то толкаясь глубоко внутрь, то почти совсем вытаскивая. Без резких толчков, но так глубоко и сладко, что у Элайджи пальцы на ногах поджимались и слюна текла изо рта. В груди тянуло и болело, в животе скручивался узел, все туже и туже, а тут еще Гэвин погладил его затылок, намотал волосы на руку и вытащил лицо Элайджи из подушки. – Эй, ты чего? – выдохнул жарко в ухо. – Я соскучился по твоей болтовне. – Какая... ах... болто...о...вня... – выдыхал Элайджа на каждый толчок. – Ааа... – Тише! – зашипел Гэвин, притираясь ближе и сдавливая Элайджу под собой. – Давай, только тихонько! – и покрутил бедрами, отчего у Элайджи внутри словно сверхновая расцвела. Он тихонько заскулил, задышал часто-часто, роняя то ли сопли, то ли слезы. Гэвин довольно хохотнул, сделал так еще раз, но уже прижав ладонь ко рту Элайджи. От своей беспомощности, зависимости от наслаждения Элайджа почувствовал себя восхитительно грязным и порочным и широко лизнул сдавившую его лицо ладонь. Еще и еще раз. А потом, едва расслышав сквозь гул крови в ушах восхищенную ругань Гэвина, стал подмахивать и сжимать мышцы так, что у самого дух захватило. Воздуха не хватало, сквозь марево возбуждения пару раз донеслись нетрезвые выкрики их мамаш, но Элайдже уже ничто не могло помешать – он приподнялся, принимая на спину тяжесть Гэвина, обхватил текущий член ладонью и, сжав несколько раз, насаживаясь на охрененно твердый гэвиновский член, кончил, хрипя в мокрую от его слюней руку Гэвина. Блядь, у его удовольствия было только одно имя – Гэвин. * Элайджа обессиленно упал на постель, вывернулся из-под Гэвина и довольно пошипел, когда тот вытащил. Задницу саднило, внутри было легко и томно, и Элайджа повернулся, потянулся всем телом, ловя жадный взгляд не кончившего Гэвина. – Элайджа, детка, – Гэвин помотал членом, стянул резинку и притерся к бедру. Проехался влажной и горячей головкой, уткнулся в шею, понемногу пробираясь наверх, к губам. Элайджа знал, что Гэвин, не особо любивший лизаться, как он говорил, вот в таком состоянии целовался с удовольствием, поэтому подставил губы, а на члене сжал пальцы, все еще мокрые от своей спермы. – Нет, не так, – попросил Гэвин, приподнявшись. Ловко подтолкнул Элайджу, в пару движений оказался внизу, лежа на спине, и указал на гордо прилипший к животу член. – Пососи, ботан. – Хреново как-то просишь, – прищурился Элайджа, издеваясь. – Ладно, пососи, детка. Ты охрененно сосешь! Элайджа хотел что-то ответить, но передумал – демонстративно высунул язык, облизал свои пальцы и обхватил твердый член Гэвина. Тот застонал, подергался, потолкался в кулак, а потом ухватил Элайджу за волосы и потянул вниз. И тот, дождавшись того, на что нарывался, открыл рот и взял сразу глубоко – до горла. – Охуеть, – выдохнул Гэвин, – соска... Элайджа чуть по яйцам ему не врезал, но увлекся и стал сосать так, что вскоре уже Гэвин скулил и просил больше, вскидывая бедра и напрягая пресс. Тянул руки и норовил насадить Элайджу на член еще сильнее и глубже, но все время путался в волосах, наматывал их на пальцы и гладил по всей длине. А потом стал стонать, все громче и жалобнее, и Элайджа, очень, конечно, довольный, с размаха положил подушку ему на лицо. И сам опять начал возбуждаться, когда Гэвин прижал ее к голове двумя руками, выгнулся, напрягая живот, грудь и шею, и кончил, глухо и едва слышно подвывая. * За дверью все так же переговаривались их матери, сквозь тонкую щель пробивался тусклый свет, а Гэвин с Элайджей лежали рядом, словно случайно соприкасаясь руками. Гэвин дышал спокойно и ровно, Элайджа осторожно посмотрел на него и усмехнулся – тот спал, приоткрыв рот и распространяя вокруг "аромат" выпитого пива. Вот к утру запашок в комнате будет! Элайджа осторожно встал, шире открыл окно и сел на кровать, прихватив салфетки. Вытер себя, а потом потянулся к Гэвину. Он был, скажем, глубоко удовлетворен, что все получилось именно так, как он хотел, так что не сдерживался и улыбался довольно и нагло. Вот только когда он поднял глаза, чтобы посмотреть на свой "трофей", то встретился со взглядом Гэвина. Тот смотрел прищурившись, насмешливо и понимающе. – Что? – выдавил Элайджа. – Да вот думаю – почему ты такой придурок. – Эй! Что, трахнул, теперь можно обзываться? – Ну, ты-то гораздо умнее – не обзываешь, но точно меня идиотом считаешь. – С чего ты взял? – спросил Элайджа, неприятно заволновавшись. – А с какого перепугу мы трахаемся здесь, у тебя, под "присмотром" мамочек, как два идиота, когда у меня есть квартира, да и ты где-то там живешь отдельно. Пусть с друзьями, но не здесь же. – Так получилось, ты сам пришел. – Ага, сам. Это же ты мою мать настроил, что она меня вызвонила. И ходил здесь в джинсах без трусов. И пиво мне подставлял постоянно. Знаешь же, как меня на тебя тянет. – Не знаю, – хмыкнул Элайджа неубедительно. – Я за твою мать не отвечаю. – Ну да, ну да. Она по своей воле меня хрен куда с собой позовет, все орет, что хочет хоть немного отдохнуть. А тут такой подарок. Но ты же это делаешь не потому, что так скучаешь, да, Элайджа? – Гэвин подобрался и сел, потыкал кулаком подушку. – Тебя греет, что так хитро меня дурачком выставил, чтобы я все забыл и за тобой таскался. Знаешь же, что от твоих очочков меня так и тянет выебать ботана! – Я знаю, что у тебя стоит на ботанов, – вздернул Элайджа подбородок. Гэвин скривил лицо, зашарил взглядом по полу, разыскивая джинсы, – но я не уверен, что тебе есть разница, какой ботан перед тобой, – добавил он смело и испуганно. Испуганно и с вызовом... Гэвин даже замер, а потом по-новому взглянул на Элайджу. Помолчал и опрокинулся спиной на кровать. И Элайджу утянул за собой. Навалися сверху, обнял, прижал его ноги своим бедром. – В следующий раз трахаемся у меня, пока я в колледж не уехал. И потом еще ко мне приедешь, никуда твоя компания не денется, понял? – Элайджа засопел ему куда-то в ухо. – И не играй со мной, я же не зря в детективы готовлюсь. Хрен обманешь, я твои фокусы на расстоянии чую, понял? И... мне не все равно... Элайджа только глаза закатил, прижался теснее и забил на все на свете, даже на не запертую дверь в комнату – пусть видит, кто хочет. Гэвин был прав, конечно: и белье Элайджа специально не надел, и мамаше Гэвина наплел что-то о разлуке с сыном, пока тот в колледже, и пива специально побольше купил. Да он даже себе жопку – ну и идиотское слово, спасибо, Гэвин – жопку себе подкачал: приседал с анализатором, на радость всем коллегам и сотрудникам. И мог, конечно, к Гэвину пойти, но в том-то и дело, что ему хотелось, чтобы это Гэвин к нему пришел. Чтобы он всегда к нему приходил. Но сейчас он довольно выдохнул и расслабился под тяжелой рукой. Он устал играть. По крайней мере – до завтра. * – Ну вот, – расстроенно вздохнула мать Элайджи. – Я же тебе говорила, что они чем-то подозрительным занимаются. Видели нас, наверное, и теперь вот – оба извращенцы, – она подняла бокал с вином и выпила сразу половину. – Ой, да брось. Ты вон даже замуж вышла за своего, – мать Гэвина поиграла пальцами перед лицом, изображая то ли щупальца, то ли еще что-то такое же живое и мерзкое, – усатого. И не помогло. Так что это судьба! – Судьба... А нам с тобой что, не судьба, а, рыбка? – Иди сюда, милая, сами судьбу сделаем. Только тихо, чтобы никто не услышал...