И мой Детройт

Предупреждение: закадровая прошлая смерть Хэнка без подробностей. * Гэвин прекрасно помнит, с чего все у них с Коннором началось. Все эти взгляды, сомнения, намеки и домыслы. Именно с того момента у него каждый раз, как он смотрит на Коннора, сбои по всей программе. Не то, чтобы раньше их не было, но теперь они везде – в голове и в сердце. У них тогда и вызов был вроде не сложный – всего-то шум в парке, – а вылился он в сопротивление при задержании, попытку убийства и погоню. Вернее, сначала была погоня, а потом уже этот пацан, этот обдолбанный упырь, утыкается еблом в какие-то заросли и вытаскивает из широких штанов ствол. И палит из него, не задумавшись ни на мгновение. Коннор легко уходит с траектории пуль, а вот Гэвин с трудом. И одна, сука, все же чиркает его по бедру. Скрутить нарика это не мешает, зато потом, когда они сидят рядом на скамейке, поглядывая на скрученных толкачей наркоты, Коннор вдруг поворачивается и спрашивает, мигая диодом: – Можно? – Чего это? – Гэвин тупит, а Коннор облизывает пальцы и влажно проходится ими по содранной до мяса коже бедра через прореху в джинсах. А потом стирает выступившую кровь. – Охренел? – роняет Гэвин сигарету, когда рану печет и дергает. – Это обеззараживатель, детектив, – отвечает Коннор, – я скорую не вызывал. – Еще бы, из-за херни какой-то, – Гэвин огрызается, ему почему-то неловко – след на коже горит, и не только от этого... обеззараживателя. – И вообще... прекращай... так внезапно. – Хорошо, – кивает Коннор рассеянно и внимательно смотрит на испачканные в крови пальцы. А потом переводит взгляд на Гэвина, размыкает губы и кладет пальцы в рот. "Уничтожает следы крови в своей лаборатории, ясное дело..." – заторможенно думает Гэвин, беззастенчиво пялясь и уже понимая – вот он, этот момент, как раз он и есть. И хрен его из головы теперь выкинешь. И это еще не все – на лице Коннора он почему-то легко читает растерянность и решимость. А потом Коннор смыкает губы и явно слизывает кровь Гэвина. И не отводит от Гэвина глаз... Через секунду на дороге слышится звук родной сирены. * В следующий раз Гэвин сам бежит к Коннору из засады, расстреляв боезапас и прикончив мудаков на крыше жилого дома, где те устроили небольшой склад красного льда. Он засовывает пистолет в кобуру дрожащими руками и падает перед Коннором на колени. Тот крепко сжимает пальцами несколько разорванных толстых трубок, видимых в развороченной выше локтя руке. Кисть оторвана, и из изломанного запястья тоже тонкой струйкой вытекает тириум. – Блядь, – только и выдает Гэвин и сует руку куда-то во внутренний карман куртки. Рывком, с треском ткани достает пакет с клеевым абсорбентом для андроидов и щедро насыпает на поврежденные, истекающие тириумом места на руке. Гранулы быстро впитывают и тут же застывают, закупоривая разорванные трубки. – Не знал, что у тебя есть абсорбент. Да еще и с собой в куртке, – Коннор улыбается и смотрит так, что у Гэвина отрубает критическое мышление. – Не хочу, чтобы ты истек кровью на моих руках. – Тириумом, – поправляет его Коннор, но Гэвин непреклонен. – Кровью, – повторяет он, все еще касаясь поврежденной руки. – Спасибо... Гэвин вдруг отмирает, отдергивает руку. – Ну куда ты все лезешь-то, – говорит он, неловко отодвигается и смотрит с крыши вниз, где на одиноком пролете пожарной лестницы сидят два мелких, хрен знает как попавших на крышу дебила. А потом падает на задницу рядом с Коннором и достает сигареты. – Вот без тебя никак, да? Даже хорошо, что руку оторвало, а не сам с лестницей этой ебучей вниз навернулся. – Никак без меня, – Коннор пожимает плечами совсем по-человечески и улыбается. – Дети могли упасть с лестницы. – Внизу стоят двое наших андроидов... – Вероятность смертельного исхода – почти пятьдесят процентов. Гэвин только дым выпускает густой струей, а потом поднимает руку и смотрит на свою синюю ладонь. Растирает пальцами тириум и принюхивается, краем глаза замечая, как смотрит на него Коннор. И как треплет его волосы ветер. – Я не отравлюсь? – поворачивается и спрашивает он, поднося пальцы к губам и готовясь... что? Попробовать? У Коннора такой взгляд, что у Гэвина сбиваются сразу и дыхание, и сердцебиение. – Нет, – тихо отвечает он, мигая желтым диодом, переходящим в красные всполохи, когда Гэвин кладет два пальца на язык. – Только не глотай. Гэвин может лишь головой кивнуть, смакуя чистый, острый и маслянистый вкус тириума. И это момент, который он никогда не забудет, номер два. * Гэвин дерется жестко, использует все умения, полученные с тренером отдела, к тому же не брезгует и приемами, вынесенными из бурной и буйной юности. Но победить троих, вооруженных стальными обрезками труб? Это представляется ему несколько... сложным. Он один в этом забытом богом проулке между складами, Коннор, кажется, не успевает, потому что Гэвин уже пропустил пару ударов: по виску и щеке на шею течет кровь, да и спина с бедром болят неимоверно. Но он так сильно, так отчаянно хочет жить! Столько всего не сказано, не сделано! Он даже не спросил у Коннора, почему тот, после ухода Хэнка... – блядь, даже думать тяжело об этом – после смерти Хэнка выбрал в напарники его, Гэвина. Такой важный вопрос, и как он его проебал? Смелости не хватило, мистер крутой детектив? А все эти моменты с кровью, что Гэвина, что Коннора? Дураку понятно, что они оба ебанулись на этой теме, но нельзя же оставлять все вот таким – невыясненным... Гэвин уворачивается, подныривает, коротко и сильно бьет, и добивается того, что очередной удар трубой бьет по темечку не его, а одного из охранников складов. Звук при этом раздается чавкающий, отвратительный, и охранник падает, не издав и звука. У Гэвина появляется нехилая такая надежда выбраться из передряги, но нападающих все еще двое, а это ровно на двух больше, чем ему хотелось бы. И он снова крутится, пока не получается вырубить одного их них ударом в шею. Тот лежит, скорчившись и ловя раскрытым ртом воздух, а Гэвин, едва не потеряв равновесие, круто оборачивается и понимает, что от этого удара ему не уйти. В тот момент, когда он уверен, что так и останется тут, среди убогих складов, перед ним смазанно мелькает чей-то силуэт, и трубу на подлете предплечьем ловит Коннор. Ему-то не составляет особого труда уложить бугая-охранника носом в грязный бетон, вырубив его еще в полете. А потом он оглядывается, прикладывает кулаком в висок очухавшегося второго, и поворачивается к Гэвину. – Мой герой, – хрипит и смеется тот, стоя на одном колене и не имея сил подняться. А Коннор одергивает пиджак, поправляет чуть сбившийся узел галстука и с удивлением смотрит на две тонкие струйки тириума на своих пальцах. – Что, опять? – пугается вдруг Гэвин за его недавно отремонтированную руку и встает. Но тут же прислоняется спиной к стене склада. – Царапина, – отвечает Коннор и подходит к нему. В глазах у него что-то меняется, мелькает пару раз и, кажется, едва не светится. – Сканируешь меня? – Ваши ушибы значительны, но не несут серьезной опасности, детектив. Пара дней покоя на заживление, и будете, как новенький. – Эй, на вопрос отвечай! Гэвину сложно стоять, но он старается. Коннор смотрит ему в глаза, и в свете заходящего солнца, что дотягивается в эту дыру своими лучами, глаза его как золотой шоколад. Да, Гэвину вредны удары по голове... – Сканирование вам не повредит, а мне поможет определиться в оказании необходимой вам помощи. – Эх, ты... Коннор, – говорит Гэвин, чуть сползая по стене. – Вот вроде девиант, а разговариваешь суше и правильней, чем когда еще машиной был. Наверное, Гэвин не стал бы этого говорить, будь он в порядке, но сейчас он не в порядке. Совсем. Его переполняют чувства к Коннору, только он не знает, как ему показать, что он охрененно, безмерно счастлив, что тот оказался поблизости. Что он Гэвина спас. Блядь, сегодня Гэвину повезло. Коннор недолго молчит, и лицо его ничего не выражает, и Гэвин уже начинает злиться на его молчание, но тут бровь Коннора дергается, изламывается, и вот он уже смотрит так, что Гэвину хочется сделать что угодно, лишь бы он не страдал. Херня какая-то. – Это, – говорит Коннор, и голос его совсем другой, словно он, наконец, решился, – защитная программа. – От чего? – От этого... Коннор протягивает к Гэвину руку и касается крови на его скуле. Размазывает ее по щеке, тянет пальцы вниз, обхватывает рукой шею. И смотрит так, что у Гэвина колени подгибаются. И он хватается, держится за твердую руку Коннора, а мир вокруг становится бессмысленным. – Твоя кровь, – говорит Коннор, глядя Гэвину в глаза, – на твоей коже. Это так красиво. Я бы хотел... – он моргает, облизывает губы, словно они у него действительно пересохли, и Гэвина ведет от его... настоящести. – Я бы хотел увидеть ее больше, но... никто не должен ранить тебя. Нет, – он мотает головой. Гэвин молчит, а потом спрашивает. Не может не. – Кроме тебя? Коннор смотрит потрясенно? Виновато? Решительно? А потом отпускает шею Гэвина и берет его разбитые руки в свои, поворачивает сбитыми, кровавыми костяшками кверху и, глядя Гэвину в глаза, поднимает их к своему лицу. – Да, – говорит он, а потом обхватывает их губами, проходится теплым языком, собирая кровь по очереди с каждой косточки, с обеих кистей. На этот раз Гэвин не чувствует боли от действия обеззараживателя, он просто жадно смотрит, как Коннор облизывает губы, как собирает с них его кровь. – Тебе нравится моя кровь? – спрашивает он, зная, конечно же зная ответ. Потому что ему самому нравится кровь Коннора – равновесие во вселенной, кто о нем не слышал? – Почему? – шепчет Гэвин и не может думать, может только ждать, что ответит ему Коннор, потому что вот он, момент, который он сам боялся приблизить. – Потому что это твоя кровь, – Коннор выделяет слово "твоя" очень естественно, как само собой разумеющееся, а у Гэвина от этого в груди все перехватывает... и как теперь дышать? – А ты... – А я... – повторяет Гэвин, но так боится ответа, что отрывает взгляд от лица Коннора и смотрит на сжимающие его кисти пальцы. Он берет руку Коннора в свою, коротко облизывает пересохшие губы, глубоко вздыхает и, поддавшись порыву, слизывает потеки тириума с пальцев, на которых плывет скин. Он уже, кажется, привыкает к этому вкусу – во рту охрененно свежо, немного вяжет, немного маслянисто. Немного страшно. И очень волнительно. Потому что у Коннора темный взгляд, у него высокий, напряженный лоб, сдвинутые брови и сжатые в полоску губы. Солнце уже почти село, и свет его диода помогает рассмотреть все эмоции, которыми он балует Гэвина. Коннору, кажется, зачем-то нужен Гэвин. И Коннору тоже страшно. А потом их уединение рассекает свет мигалок, сирена взвывает, и Коннор выводит Гэвина из закутка, подхватив под руку. Впереди у них оформление, бумаги и допросы. Впереди у них что-то важное. * Все происходит словно само собой, без принятия решений, сложных разговоров или неловких приглашений. Просто в следующую пятницу они вместе оказываются у дверей дома Гэвина, и это естественно и правильно, ведь Коннор живет от отделения полиции дальше него. А потом Гэвин словно теряется в каком-то тумане, потому что Коннор рядом с ним меняет реальность, делая несущественным все вокруг, кроме себя. Он зажигает в доме свет одним щелчком пальцев, он идет к Гэвину, касается его, снимает с него куртку, гладя Гэвина по плечам, тянет вверх толстовку и смотрит. Смотрит так, что Гэвин весь горит, он готов на все, и никакие риски его не пугают. Если Коннор сошел со своего электронного ума, Гэвин слетит с катушек с ним вместе. Он сам тянет Коннора в спальню, скидывает по дороге кроссовки и встает у кровати. – Можно? – спрашивает он и тянется к галстуку Коннора. В ярком свете ламп он рассматривает Коннора в который раз: его брови, которые так и хочется пригладить пальцами, темные ресницы, скулы и неожиданно нежные губы. Ему становится трудно дышать, когда Коннор кладет ладонь ему на шею и тянет к себе. Губы у него действительно нежные, но целует он жестко и неумело. – Прости, – отстраняется он. – Я никогда не целовался. И не умею. Гэвин давится воздухом и его словами. – Ни с кем? Он хрипит, откашливается и неловко мнется – ему хочется слишком многого. – Модель RK800 не предназначена для сексуальных контактов. У меня нет необходимых дополнений, Гэвин. Но... позволь мне, – Коннор вдруг приближается, обнимает его за плечи и тянет к себе, – позволь попробовать, Гэвин... – Блядь, Коннор, все, что угодно, – отвечает Гэвин и не собирается ни о чем сожалеть. И его кровь действительно охрененно смотрится на его коже. Они сидят на кровати напротив друг друга, и Коннор делает надрез за надрезом... То едва заметно, и потом следит, как медленно выступает густая капля, как она наливается силой и ползет вниз. То глубже и смелее, и тогда он ловит стремительно бегущие капли пальцами, ладонью, языком... – Они совсем живые, – шепчет он, обдавая губы Гэвина запахом его же крови. – Убегают, уносят твою жизнь, делают тебя хрупким, слабым, уязвимым... Гэвин, – почти всхлипывает он, – я ловлю их, я ими управляю, смотри. И Коннор делает очередной тонкий надрез своим скальпелем. Он принес его с собой – в удобной упаковке, обеззараженный и стерильный. Гэвин под его руками и губами тяжело и глубоко дышит, смотрит шальными глазами, подставляется под лезвие, иногда стонет, иногда зовет Коннора по имени. – Что ты чувствуешь? – снова и снова спрашивает он. – Я так счастлив, – наконец-то улыбается Коннор. – Ты останешься со мной, Гэвин? – спрашивает он снова и снова. – Я буду счастлив, – отвечает Гэвин, не задумываясь. А потом, когда сердце Гэвина заходится в быстром стуке, губы дрожат, а руки не могут оторваться от Коннора, он просит его, почти беззвучно: – Дай и мне попробовать... И Коннор понимает. Он тянется к своей груди – скин сползает ненужной волной, – поддевает один из швов кончиками пальцев, нажимает, и что-то глухо щелкает. А потом грудная панель отходит в сторону, и Гэвин видит перед собой переплетение трубок между пропитанными тириумом биокомпонентами, мерцающий через равные промежутки синий свет и слышит мерный шум. – Дотронься, – то ли разрешает, то ли просит Коннор, и Гэвин завороженно протягивает внутрь груди Коннора свою ладонь. Внутри тепло и влажно. Ладонь проскальзывает между толстых трубок, ощущает вибрацию, биение, кибержизнь. Гэвин трогает, гладит и сжимает, глядя, как Коннор открывает рот, как он наконец тоже тихо стонет и притягивет Гэвина ближе. – Нажми, – едва слышно шепчет он, когда Гэвин касается твердой капсулы для насоса. И Гэвин нажимает, трет, гладит, ловя образ Коннора, его удовольствие, его наслаждение. Человеческую руку в груди андроида покрывают синие потеки, и когда Коннор наконец удовлетворенно вздыхает, Гэвин поднимает шалые глаза. И брови Коннора снова изламываются, когда он слизывает с пальцев его кровь. А потом размазывает ее по своей груди, втирает в свои болезненные порезы. – Ты с ума сошел? – испуганно прижимает его к себе Коннор. – Хочешь отравиться? – Хочу тебя, – отвечает Гэвин, стонет и тянет руки к поясу джинсов, потому что терпеть он больше не может. И ему хватает всего нескольких жарких движений рук по члену, чтобы кончить, потому что это руки Коннора вместе с его, испачканные в его и Коннора крови, дарят и ему наслаждение. А потом Коннор зализывает все раны и порезы, и Гэвин шипит и стонет снова, потому что на этот раз Коннор обеззараживателя не жалеет. * Гэвин не знает, что он такой еблан, пока не становится слишком поздно. Просто он, лежа с Коннором на наваленных подушках, в плену его рук и глаз, его одержимости и любви, спрашивает то, о чем лучше бы, по его мнению, молчать. – Ты делал это с Хэнком? Раньше... Коннор и так не шевелился, но тут и вовсе замер, и Гэвин чувствует это всем телом, всем собой. – Ты не понял? – говорит он наконец, поворачивается и нависает над Гэвином, опираясь на локти. Сначала он осматривает грудь Гэвина – всю в его отметинах, потом расстегнутые джинсы – кое-где с влажными пятнами, а потом смотрит в его лицо. И в глаза. – Я хотел тебя давно, но захотел сделать это, – он выделяет слово, – с тобой после того, что случилось с Хэнком. Ты же знаешь, как он умер – истек кровью... Никто не знал, где он... – Коннор всхлипывает, но продолжает: – И теперь я хочу контролировать... потерю крови. Твоей, Гэвин, крови. Я рационален... – он замирает на миг и исправляется: – Я был рационален, и я вижу все свои отклонения и мог бы попросить стереть кое-что, исправить... Но ведь это и есть личность, так? Если я что-то захочу изменить, это буду уже не я. – Не надо, – сипит под ним Гэвин, пытаясь больше не слажать. – Я люблю тебя таким. Всяким. Любым... Коннор долго на него смотрит, потом ложится рядом, утыкается Гэвину в плечо лбом, медленно и нежно лижет один из порезов. – И я тебя люблю, – отвечает наконец он. – Так ты мне позволишь... еще? – Сколько угодно, – подписывает Гэвин свой главный в этой жизни контракт и закрывает глаза. Он чувствует запах волос Коннора и дышит им всю ночь. И все последующие.