И мой Детройт

*** — Странно, — говорит Ричард и замолкает. Гэвин, постукивая пальцами по рулю, терпеливо ждет продолжения. Потом нетерпеливо. — Ну? — спрашивает он наконец и смотрит на Ричарда — тот устроился на соседнем сиденье вполоборота и не отрывает взгляда от церкви. Гэвин усмехается, пожимает плечами и сползает ниже. Говорит: — А, это… Ничего странного. Люди до сих пор венчаются в церкви, хотя ваше появление довольно сильно поколебало, — он выбирает слово, — наши основы. — Это не мы, — спокойно отрицает Ричард. — Все вопросы к человеку. Камски. Вы, люди, всегда сначала создаете, а потом уже думаете, что с этим делать. — Не попал, жестянка, — смеется Гэвин, непроизвольно чувствуя, как самому становится неудобным это слово: «жестянка», словно влез в чужие тапки, но он не подает и вида, спокойно продолжает: — Обычно мы не думаем, а сразу разрушаем. Причем все подряд, а не только, что создали сами. Ричард не отрывает взгляда от церкви, где «при большом стечении народа» как раз закончилась церемония венчания и свежесозданная семейная пара спускается по лестнице. Стройный жених берет приятно округлую милую невесту на руки и, громко топая начищенными ботинками, несет ее вниз по ступеням. Видно, что ему тяжело, но он полон решимости лечь тут костьми, но не отпускать ее до самого конца длинной лестницы. Гости вокруг улыбаются немного натужно и следят за каждым его движением, но под руку не лезут — уважают право выбора каждого? Право нести и право доверять. Невеста явно поставила все на доверие и не прогадала — у подножия лестницы жених, наконец, ставит ее на ноги, старательно пряча облегчение. — А вообще я говорил не про основы вашей веры. Я про равноправие. Ричард экономным жестом указывает в окно на молодоженов, и Гэвин, на миг залюбовавшись им, отвечает с опозданием: — Мне кажется, ему платье подошло бы больше, чем ей костюм. Выражение лица Ричарда мимолетно меняется, словно он досадует на что-то, но держит при себе. — И опять не то. Почему она не возражает против того, чтоб ее несли на руках? — Почему нет? Это традиция. — Я работаю с тобой почти год, Гэвин. Весь мой опыт говорит о том, что люди борются за равные права во всем и со всеми. Даже с нами. — Ну ты сравнил, — тянет Гэвин. — Одно дело андроид, с которым приходится конкурировать за место под солнцем, и совсем другое пронести даму на руках. — А ты носил? В голосе Ричарда неприкрытый интерес, и Гэвин отвечает, едва успев подумать: — Нет! И не собираюсь. — Вот, — говорит Ричард довольно. — В этом ты за равноправие. Чтоб не носить. — Просто с хера ли я буду таскать другого мужика, — бурчит Гэвин на грани слышимости. — И не пялься, жестянка, будто ты чего-то там не знаешь. — А если будут носить тебя? — Охренел? — тут же ощетинивается Гэвин. — Я тебе кто вообще? — Человек, — пожимает Ричард плечами. — Непоследовательность ваше имя, — цитирует он что-то, переиначив на свой лад, и Гэвин, вместо того, чтобы возмутиться, ощущает волну тепла в груди — каждый раз это чувство, как чудо. Ричард — живой. От осознания этого становится живым — как никогда раньше — и он, Гэвин Рид. — Сам ты, — шипит он и тянется в карман за сигаретами. — Ты бросил курить, — говорит Ричард за секунду до того, как Гэвин вспоминает об этом. — Три недели назад. — Мне нужна игрушка-антистресс, — Гэвин недовольно хмурится — он слишком привязчив, ему сложно не только бросить курить, но и отказаться от других привычек. Например, разговаривать с Ричардом, практически никогда не сходясь с ним во мнениях. Он боится, что однажды придется отказаться и от него: что Ричарду станет тесно в ДПД, или рядом с Гэвином, или в их городе с сомнительным статусом. Ричард меряет его взглядом и качает головой: — Не нужна тебе никакая игрушка. Ты сильный, — Гэвин изумленно смотрит на него, — мальчик, — заканчивает Ричард неожиданно, и Гэвин, не выдержав, смеется в голос. — И это говорит мне годовалый андроид? — Мой пассивный опыт намного больше твоего активного, Гэвин. Смирись, что здесь равноправием и не пахнет. Все эти слова: «пассивный» да «активный», задевают, цепляют за живое — Гэвин приветствует и то, и другое, а еще он едва сдерживает дрожь, очень злой на свое подсознание, подкидывающее чудесные, яркие, чувственные картинки. Он уверен, что в их генерировании он обставил бы Ричарда на раз-два, уж какое тут может быть равноправие. — Даже знать не хочу про твой опыт, — врет Гэвин и смотрит влево, лишь бы не встречаться с Ричардом взглядами. — Попался, — тянет довольно тот, и Гэвина до копчика пробирает дрожь от его голоса, однако, это было не ему. Ричард пихает его в плечо и указывает на фигуру среди гостей, у самой ограды. — Я же говорил, — хмыкает Гэвин, внутренне собираясь, — он не мог не прийти на свадьбу бывшей. Что? — Я в это не особо верил, — говорит Ричард и качает головой. — Все же люди очень сентиментальны. — Да ну, — возражает Гэвин и поправляет значок на поясе. — Эта твоя сентиментальность навроде равноправия, — и выходит из машины. Они успевают дойти до дорожки, ведущей к церкви, когда Ричард спрашивает: — В каком смысле? — Встречается слишком редко, особенно у наших клиентов. Он просто обижен и обдолбался. Идем, а то сейчас что-то будет. И Гэвин спешит к толпе. Молодожены как раз садятся в желтый кабриолет, когда они с Ричардом зажимают у решетки мужчину с красными воспаленными глазами, останавливают его буквально на самом рывке и вынимают из ослабевших рук нож. Никто ничего не замечает, и они ведут задержанного к машине за спинами гостей. Тот, кажется, даже рад, что его остановили, и зевает прямо Гэвину в лицо — обдолбан он по самые брови. А потом кабриолет под радостные выкрики гостей трогается с места, и Гэвин смеется, глядя на выражение лица Ричарда. Тот смотрит на банки, которые с грохотом и звоном несутся следом за кабриолетом по дороге, и его активный опыт явно пополняется новой информацией о людях и их традициях. Почти шокирующей информацией, прямо скажем. *** — Вот и ты, сраный коп, — удовлетворенно говорит подозреваемый, оказывая явное сопротивление при аресте. Гэвин с ним вдвоем на каком-то там этаже недостроенного здания в промышленном районе, и в окна видна стена такого же пустого дома напротив да оранжевое вечернее небо. Ричард бежит ему на помощь — на лестнице слышны его шаги, — и Гэвину надо продержаться еще немного, а уж тогда они этого придурка быстро арестуют, и впереди будет длинный теплый вечер, когда он мог бы Ричарда, скажем, пригласить к себе, чтоб подискутировать о природе равноправия или традиций, тут уж как пойдет. Дальше додумать не получается — подозреваемый нападает, машет длинным ножом в опасной близости от тела Гэвина, и тот сжимает зубы, сосредотачиваясь на здесь и сейчас. Пистолета у него нет, нож короче, сил осталось меньше — этот подозреваемый сегодня не первый, но явно самый шустрый. Гэвин уходит от атаки, принимает удар предплечьем, снова уворачивается, едва замечает подножку, прыгает, нанося удар… и попадает под режущий взмах чужого ножа, когда преступник умело перекидывает его из руки в руку. Бедро обжигает болью, словно огнем, и Гэвин отпрыгивает назад, со стоном припадает на левую ногу. — Достаточно тебе? — смеясь, спрашивает опасный придурок, и он отступает еще на шаг. — Меня спроси, — четко отвечает ему Ричард, появляясь сначала за спиной Гэвина, а потом и перед ним. Взгляд его мажет по окровавленному бедру, и диод тут же вспыхивает красным. В глазах преступника мелькает страх, он оглядывается в поисках спасения, вот только сам загнал себя в ловушку — их этаж слишком высоко для прыжка, а выход к лестнице перекрыт андроидом. — Сдавайся, идиот, — зло выплевывает Гэвин и сжимает бедро выше раны — ему нужен жгут. К огромному его сожалению сегодня не тот день, когда все закончивается легко и приятно — у придурка откуда-то боевая граната, и он, вытащив ее из кармана безразмерной темной куртки, скалится и резко выдергивает чеку. — Сосните! — орет он, выпучив безумные, больные глаза, и бросает гранату между ними и собой. Черт, да здесь всего метров пять, от них только фарш останется, колонна далеко и слишком хлипкая, до лестницы не успеть — не с его ногой, — но ведь не может же все закончиться так глупо! Мысли несутся галопом, и Гэвин просто не может сдаться, ведь Ричард!.. Он смотрит на него в отчаянии, но не успевает насмотреться — Ричард с решительным выражением на лице делает шаг, подхватывает его на руки и просто рвет с места. И Гэвин кричит ему в грудь, когда видит, что тот бросается в сторону окна. Серьезно, там же хрен знает сколько метров! Но другого выхода нет, и он изо всех сил цепляется за его пиджак. Ему кажется, что через жесткое плечо он успевает увидеть, как псих исчезает в огненной вспышке, но наверняка это все шутки подсознания, которому легче придумать взрыв в slow mo, чем принять то, что они, выломав раму, вылетают из окна в облаке осколков и просто падают, падают вниз! И Гэвин прижимается к Ричарду, не думая, не думая, не думая, что это в последний раз… Низ оказывается гораздо ближе, чем он думал. Этот сумасшедший андроид допрыгнул-долетел-дотянул до соседнего здания, его руки сжимаются, и все вокруг снова взрывается осколками вместе с грохотом намного выше. Краем глаза Гэвин успевает заметить огненный язык, вырвавшийся из проломленного ими окна. А потом жесткая поверхность ударяет их со всего маха, вышибает дух и крутится, крутится вокруг них и бьет со всех сторон. Гэвин кричит, когда ногу снова пронзает болью, сжимает зубы, когда ударяется плечом, и замирает в напряжении, когда они с силой врезаются в стену и останавливаются, едва в силах вздохнуть. Во всяком случае Гэвин вдохнуть пока не может. — Ты как? — спрашивает Ричард, не разжимая рук, и в голосе его столько страха и беспокойства, что Гэвин расплылся бы в улыбке, если бы так не болела хренова нога. — Живой, — хрипит он. — Кажется. Ричард ослабляет хватку, его корпус скрипит, что-то скрежещет под одеждой, но он делает вид, что все в порядке. Он смотрит на Гэвина, осторожно освобождает его из своих объятий, и рыжие всполохи так красиво ложатся на его лицо. — Черт! — почти кричит Гэвин, когда его нога соприкасается с полом. Ричард дергается, словно это у него болит нога, плечо, голова, трудно дышать и все тело трясет от адреналина и счастья, что живы. Живы! Ричард встает, по-деловому быстро осматривается, и его диод мельтешит красным, а потом он развязывает и со свистом вытягивает из-под воротника свой галстук. — Скорую вызвал. Пожарных тоже, — отчитывается он, а потом маска его лица трескается, и проступает снова оно — живое. Ричард коленями становится на усыпанный стеклом и мусором бетонный пол и осторожно и быстро затягивает галстук вокруг бедра Гэвина. Тот пялится, сжав кулаки и почти не моргая — это отвлекает его от боли, хотя обезбол был бы лучше. — Ну и хорошо, — говорит он, морщась. — Можно и подождать. И он очень старается поверить, что действительно можно. И при этом не стонать — почему-то показывать Ричарду, насколько у него все болит, не хочется. Тот и так его спас, ну подумаешь, резаная рана и, возможно, пара переломов. Может, это еще и не переломы. Может, ушибы. А Ричард расстроится. Для Гэвина эти мысли вполне логичны, и он готовится терпеть, но Ричард хмурится и решительно над ним наклоняется. — Сюда сложно подъехать, придется ждать намного дольше, чем я рассчитывал. — И что теперь? — прорывается у Гэвина раздраженно. Ему слишком тяжело терпеть и делать вид, что все в порядке. — Я тебя понесу. Это сократит время твоих, — он окидывает Гэвина взглядом, — страданий. «Да что ты вообще знаешь о страданиях?!» — хочется крикнуть Гэвину, но это не его мысли, это всего лишь измученное тело ищет, на ком сорвать бессильную злость. На самом деле Гэвин безмерно благодарен, он и не думает возмущаться, когда надежные руки подхватывают его под спину и колени, и Ричард осторожно поднимает его на руки. Ногу простреливает болью, и Гэвин, сжав зубы, меняет положение. Становится легче, особенно когда Ричард невзначай касается его лба щекой, а потом плавно, осторожно и быстро идет к лестнице. — Ну вот, — говорит он, когда позади пара этажей, — я несу тебя на руках. Нет в мире равноправия. Гэвин смеется, но смех отдается болью в ушибленных ребрах. — Ладно, ты прав. Я тебя вряд ли утащу, — наконец говорит он и хмыкает. — В конце концов, я всего лишь человек, и непостоянство мое имя. Сегодня я в болезни, и я согласен, чтоб ты меня нес, — он крепче обнимает Ричарда за плечи и добавляет: — Только давай, чтоб это не стало традицией. Гэвин говорит о ранении, и когда он уже уверен, что ответа не последует, Ричард все же спрашивает: — А если мне захочется в других условиях? И Гэвин, наверное, спятил от стресса, потому что отвечает: — Типа, в здравии? Да не вопрос. И ловит взгляд Ричарда: короткий, но удивительно эмоциональный. Он как обещание, как задел на будущее, и Гэвин на миг забывает о боли. Серьезно, он открыт для новых традиций, главное, чтоб приятных и для них двоих.