Пеликанов придел

      Иоска возвращается за оставшимися у купели рюкзаками, на ходу вынимая собственный амулет: лилию в семилучевой короне, символ обновления и надежды, духовного рассвета, который для него самого никогда больше не наступит. Тем не менее, Иоска сумел сохранить его и носил при себе все эти годы. Больше нет нужды его прятать.       Утром он передаст его Виорелу, если останется жив.       Место для засады он выбрал почище, чтобы можно было разложить и спокойно собрать оборудование. В рюкзаке, что он дал нести Виорелу, была сложена тренога с панорамной головкой. Её придётся выставить на позицию заранее, и у юноши могут возникнуть вопросы. Впрочем, этим можно заняться на последнем этапе.       Перво-наперво Иоска принимается чертить те самые знаки тайнописи, которые не стал оставлять днём. Может, у него не будет шанса объяснить мальчику, что делать дальше, а такая подстраховка лишней не будет. – Иоска… А это, случаем, не пеликанов придел?       Всё-таки мальчик, оказывается, не полный неуч. Видно, просто невнимательный. – Да, он самый. Подходящее место для наших целей, не находишь? – Разумно, – соглашается Виорел и молчит ещё с минуту. – Ты же у меня про этот ритуал спрашивал, да? Про постриг? – Именно так.       Иоска на пару секунд выглядывает из укрытия оценить с ключевой позиции, насколько хорошо удалось справиться с установкой освещения в приделе: всё-таки с электричеством было бы лучше, но приходится работать с тем, что есть. – Ты так и не сказал, чем закончилась твоя первая охота, – уличает его Виорел. Но юноша всё ещё спокойно сидит там, где Иоска его оставил, не пытаясь освободиться. – Тебе ничего не грозит, – Иоска понимает, что его уклончивый ответ звучит неубедительно, но ничего не может с собой поделать: он устал врать. В этом святом, пусть и осквернённом месте каждая капля лжи даётся Иоске с трудом. – Я всё предусмотрел. – Значит, у вас не получилось, – заключает Виорел. – Но ты, по крайней мере, жив и монахом не стал. – Откуда ты знаешь? Читал моё досье? – Иоска никогда раньше не задумывался, видел ли его настоящее досье старик Николау. Что, если он всё это время знал? Нет, вряд ли. Да и существует ли оно вообще? В конце концов, Иоска действительно до сих пор жив, кровопийцы и их приспешники как будто и не искали его вовсе. – Ты же не псих. Отец говорил, что все эти программы реабилитации провалились, монахов лечить бесполезно, они никогда не станут полноценными людьми. – Так и есть, – соглашается Иоска, подключая двигатель постоянного тока к ящику с аккумуляторами. Мальчик молчит недолго. – Иоска, я тут подумал… Даже если ладан отобъёт ей обоняние, в темноте-то вриколаки по тепловым пятнам ориентируются. Ты это учёл?       Прекрасный вопрос, в самую точку. И приемлемого ответа у Иоски в запасе нет, как ни крути. Нет, зря он грешил на то, что мальчик совсем зелёный: теорию-то он выучил на отлично. – Потом расскажу. Между прочим, ты меня демаскируешь. – Слушай, дай мне хотя бы нож.       Что ж, как ни стыдно перед Небесами, Иоска вынужден сделать это снова. Неосознанно он прикрывает лилию на груди ладонью, будто так она не услышит и не осудит: – Я уже поставил защитный контур. Если я сейчас выйду из него, мне придётся переделывать заново, – Иоска надеется, что сегодня он врёт в последний раз. Когда всё закончится, Виорел поймёт, что так было нужно.       Может быть, ничего не случится. Не придёт вриколица, и всё тут. И тогда на рассвете Иоска спешно начертит вокруг себя что-нибудь эзотерическое, освободит юношу и сочинит ему три короба баек про каждую загогулину. И снова потянутся бесконечные дни ожидания. Может быть, в следующий раз он тоже возьмёт Виорела с собой.       Пока есть время, Иоска берётся маркировать кассеты химическим карандашом, чтобы не перепутать потом порядок. И задумывается, не написать ли ещё что-нибудь, какое-нибудь пояснение. На случай, если поутру он уже не сможет сам никому ничего рассказать. Начинает было писать “вриколица” и запинается на первой же букве.       Было время, когда Иоска не мог произнести это слово: больше смерти боялся, что кто-то из них окажется рядом, услышит его. Иоска уже знал, что они не придут. Был в самом начале его чёрной полосы короткий период, когда он почти уверился, будто от них избавились насовсем. Но и тогда он ещё боялся называть их так.       Один врач пообещал Иоске, что этот страх пройдёт, нужно только не пропускать приём лекарства. И оказался прав: постепенно Иоска смог привыкнуть говорить “вриколаки”, “бруколаки”, даже “brycolax homomimicus” – “подражающие людям”: теперь он легко зовёт их так даже в собственных мыслях. Чтобы немёртвые не опознали его, пришлось научиться походя, в болтовне за кружкой пива помянуть их прародителей болотными тварями и не поморщиться.       В сущности, это ведь просто обиходные названия существ иного разумного вида, так?       Нет. От этой игры словами Иоска тоже устал. Пора вспомнить их настоящее имя.       Глядя через визир, Иоска примеряется, какой объектив выбрать, заправляет плёнку в фильмовый канал Arriflex 35-II и наводит выключенную пока камеру на пеликанов придел.       Остаётся лишь дождаться главной героини – и Иоска Мурнау готов снять собственный фильм.