Пеликанов придел

      Он всё-таки пропускает момент появления в церкви кого-то третьего. Перевозбуждённая психика играет с воображением Иоски злую шутку: когда он боковым зрением замечает отделившуюся от стены фигуру, на краткий миг ему мерещится, будто Праведный сошёл прямо с ожившей фрески.       Неприметно одетый худой и высокий, но широкоплечий мужчина останавливается в шаге от границы света. Всё его внимание поглощено сценой в пеликановом приделе. Виорела не слышно – похоже, юноша опять задремал. Позабыв как дышать, Иоска сжимает медальон с лилией и жадно вглядывается в профиль гостя. С девушкой того не перепутать, несмотря на отросшие почти до плеч тёмные кудри, да и не подходит он под прочие приметы вриколицы из описания Гицэ.       Значит, они набрели не на то логово. А ведь такого давно не встречалось, чтобы два вриколака жили поблизости. Права молва: они возвращаются.       Лицо бессмертного, фарфорово-белое от нехватки человечьей крови, Иоске не знакомо. Оценивать возраст нежити по внешнему виду – занятие неблагодарное, если не сказать бессмысленное: гладкая кожа щёк с равным успехом могла как ни разу ещё не знать бритвы, так и нарасти свежим слоем вместо снятого, когда хозяин передумал носить бороду. И всё же Иоска склоняется к мысли, что вриколак перед ним и правда молодая поросль, а не возродившийся древний: в его манере держаться, в осанке и развороте плеч не хватает некоторой степенности, достоинства, с каким держались аристократы былых времён. Он, должно быть, старше Виорела лет на пять, не больше – видимо, так и вырос в болотах под присмотром духов.       Когда начались погромы лилианских храмов, нежить попрятала своих детей. В кинохронике Николау запечатлены казни только взрослых особей – и как-то никто не задавался вопросом, что легионеры архангела делали с малышами. Никто не хотел бы смотреть на такое. А малыши-то, оказывается, спаслись. И выросли.       Вриколак будто вовсе не обращает внимания на Иоску, даже не оглядывается в сторону затаившегося в тенях человека, когда, налюбовавшись предложенной жертвой, переступает границу придела. Иоска многое бы отдал за хотя бы мимолётный взгляд, но давно смирился с мыслью, что ему, расстриге, потерявшему свою Праведную, надеяться больше не на что. Вриколаки, избранные за свою праведность Небесами, обладают истинно духовным зрением. Они видят чёрную дыру в душе таких, как Иоска, и проходят мимо: какое им дело до безблагодатной пустой оболочки?       Вздох Виорела, наконец заметившего приближающуюся нежить, возвращает Иоску к реальности. Мальчик не зовёт на помощь. Ни он, ни вриколак не произносят пока ни слова. Иоска вскакивает на затёкшие ноги. Времени возиться с установкой треноги нет, придётся снимать с рук.       Он включает камеру как раз тогда, когда вриколак входит в круг свечей, не произнеся положенных слов молитвы. Что ж, мир изменился и для нежити, некому теперь учить молодняк канону. – Sol Indiges, qui es in caelis… Солнце Родное, сущее на небесах... – шепчет Иоска, когда Праведный неспешно ступает по нарисованным звёздам, обходя жертву. Опять же, по незнанию противосолонь, но Иоска не решается его поправить. – Хлеб наш насущный благослови... – И Праведный переступает рассыпанное зерно. Благословен будет урожай от него, когда жертва будет принята.       Завороженный Виорел неотрывно следит за хищником. Он не испуган: вид вриколака скорее странен, чем страшен, хотя тот сейчас в ночной ипостаси. Из-за жажды его черты по-звериному обострились: глаза, перестроившиеся за час вечерней комы, по-кошачьи блестят, а насмешливая улыбка едва скрывает выдвинувшийся второй ряд зубов-игл. Но даже в таком виде Праведный не кажется серьёзной угрозой – он слишком красив своей не знающей изъяна кожей, здоровой гибкостью вечной молодости, сквозящей во всём чистотой, какой смертный может добиться только тщательным уходом, и то не всегда. Вот почему их символ – лилия или лотос, нежный прекрасный цветок, что прорастает на болоте, но ни грязь, ни гниль не могут запятнать его лепестки.       Иоска произносит слова Символа веры о Праведных, избранниках Солнца, что подняло их из мёртвых на поле боя, даровало им вечную жизнь и ангельскую плоть, и в чьих жилах течёт Его свет. Молитва заканчивается, и вриколак останавливается, будто водящий после считалочки: вот теперь можно ловить! Лёгким касанием когтей он гладит Виорела по щеке, и юноша, кривясь, отворачивается: Иоска припоминает, что для человека непривычного вурдалаки пахнут странно, землёй и тиной. Ничего, скоро Виорел перестанет ощущать это как нечто неприятное.       Молодой вриколак забавляется: коготь снова скользит по щеке привязанного юноши, вниз, по шее – и останавливается над серебром. Виорел облегчённо вздыхает, но зря: вриколак запускает одну руку в волосы жертвы, придерживая голову, а второй выдёргивает заправленный в штаны низ виореловой рубашки, небрежно наматывает его на ладонь, используя для защиты, после чего сгребает амулеты и резко дёргает так, что Виорел невольно вскрикивает, а ткань трещит. Серебро – мягкий металл, и вриколак без труда срывает всю дюжину цепочек в пару движений, заодно приводя одежду Виорела в полную негодность.       Бесполезные амулеты летят в дальний угол вместе с оторванным лоскутом рубашки. На обнажённой коже Виорела остаются полосы царапин. Юноша тяжело дышит, но и теперь не боится мучителя – он зол. Вриколак дружески ерошит его волосы и заходит за спинку кресла. Виорел, растрёпанный и раскрасневшийся, впервые обращает внимание на стоящего в десяти шагах перед ним Иоску, на камеру в его руках. Иоска видит через визир, как расширяются у мальчишки глаза, как вздымается грудь, набирая воздух перед криком…       Но вриколак не даёт ему нарушить устоявшуюся тишину: стоит только Виорелу открыть рот, как белый до прозрачности большой палец тут же проникает внутрь и прижимает ему язык. Шокированный юноша сжимает было зубы что есть силы – и замирает в запоздалом испуге.       Если вриколак давно не пил крови, плоть его перестаёт походить на человечью, становится мягкой и податливой. Прокусить-то её легко, почти как сырую ножку гриба, только вот кость и жилы всё равно остаются крепкими. А смельчака ожидают яркие вкусовые ощущения вкупе с осознанием, что он жуёт рыхлое мясо разумного существа, и немалый риск отравиться, если надумает проглотить кусочек, будучи неисповедовавшимся грешником. Только подготовленные прихожане после особой процедуры епитимьи допускаются к причастию телом и только им оно приносит не вред, а физическое исцеление.       Говорят, то ли красные в восемнадцатом, то ли уже немцы при фюрере – а может, и те и другие, идея-то не нова, – пытались использовать останки вриколаков в лекарственных целях. Разумеется, ничего у них не вышло.       Праведные щедры и могут расставаться с частью своей благословенной Солнцем плоти безболезненно. Так что вриколак не испытывает дискомфорта и не думает вынимать укушенный палец. Наоборот, он обхватывает свободной частью руки подбородок Виорела и приподнимает вверх, чтобы посмотреть ему в лицо. Шея юноши при этом выгибается, и когти свободной руки, едва касаясь кожи, пробегают вдоль проступающей вены.       Но тут у Иоски заканчивается первая кассета. В ней сто двадцать метров плёнки, это всего лишь четыре минуты, если снимать на положенные двадцать четыре кадра в секунду. Проклиная всё на свете, Иоска спешно хватает из сумки вторую, попутно пытаясь отщёлкнуть отснятую, но рук не хватает и он возится дольше, чем необходимо, роняет кассету и чуть не роняет камеру. В отчаяньи он вновь поднимает глаза на разворачивающееся в приделе действо, понимая, что сейчас пропустит – если уже не пропустил – кульминацию ритуала, и самое главное так и не попадёт в фильм.       Его встречает спокойный взгляд бессмертного. Вриколак всё так же бел и губы его бескровны, и на всё ещё выгнутой шее Виорела нет отметин поцелуя. Несколько ударов сердца длится этот молчаливый обмен взглядами, после чего вриколак милостиво кивает Иоске и указывает на камеру.       Он подождёт, сколько нужно.       Он понял, что делает Иоска, и готов подыграть. Наверняка считает это забавной шалостью.       Он всё-таки обратил внимание на второго человека и благословляет его продолжать.       Преисполненный благодарности, Иоска целует медальон с лилией и на этот раз без спешки берётся устанавливать камеру на треногу и подтягивает сумку с кассетами поближе.       После стольких лет он, Иоска Мурнау, всё-таки ответит Вепрю на его “Подвиды” – кассеты с новой хроникой он подписал как “Праведные”. Старик, посвятивший жизнь резне, получит фильм о том, как его сын познает истинную веру.