We are always crashing in the same car

КРОССВОРД (будет позже)

***

«В безопасный путь посылают только слабых», – где-то он так сказал, и мы хоть и слабые, но устыдимся и не пойдем в безопасный путь. Ни во сне, ни наяву. Мы помним, что многое мы не можем услышать правильно, как оно на самом деле есть: не сможем разглядеть Бога, не сумеем разгадать собственной судьбы, да что там судьбы – даже свою любовь, недолгую, невечную, правильно выбрать не можем, все время ошибаемся (или нет? может, хоть это мы интуитивно выбираем правильно? какой бы горечью в будущем нам это ни грозило)… Точка в песке. Дмитрий Воденников.

***

Никто из людей, которые любили друг друга долго, еще не научился расставаться красиво. Залежи обид, царапины оскорблений, иногда даже следы от плевков. Но это все неважно. Если любовь была, она все равно потом пробьется, как подснежник, как сорняк, как ландыш. Да ладно: подснежник и ландыш. Как лопух. Второе слово в череде однородных членов было важнее. Любовь — это сорняк. Но ничто так не живуче, как именно он. «Не грусти, — написал Льюис Кэрролл в своей „Алисе в стране чудес“ (где-то я уже это цитировал, ну что ж, значит, опишем круг). — Рано или поздно все станет понятно, все станет на свои места и выстроится в единую красивую схему, как кружева. Станет понятно, зачем все было нужно, потому что все будет правильно». … Тут утром, перед написанием текста, стирал из телефона «фотки» («Ваше хранилище переполнено, освободите место или купите новый объем хранилища»), поднимался все выше и выше, аж к 2019 году, а там лица, лица, лица разные, а потом, как река, только одно и то же лицо. Потоком идет. Уже бывшее, неактуальное. И вроде надо бы стереть — все-таки хранилище, все-таки переполнено. Но вдруг думаешь: «Ну как же я сотру тебя?» И не стер. Подруга осетра: Дмитрий Воденников о фигурах умолчания в жизни Игоря Северянина.

***

— Думаю, представлять вас друг другу смысла нет, мистер Маес. — Это точно, полковник. — Кривая усмешка. — Я понимаю, что меня здесь быть не должно, — неуверенно начинает Антон, — но, полагаю, я могу помочь. — В каждой бочке затычка, Шастун, я же говорил. Смех ласковый. Непосредственное начальство Антона почему-то любит, холит и лелеет. Антон надеется, что за хорошую работу, а не за тупой юмор и внезапные полуистерические стендапы по вечерам в отделе. — Помогайте. Карл сказал вам, что вы здесь по моей просьбе? — Я сказал ему. Не пугай моего оперативника, недавно перевелся, сбежит еще. — Далеко не убежит. Не угроза, а констатация факта. Не зря Антон подписал столько бумаг о неразглашении по пути в Капитолий. И еще одну прямо на его ступенях. — Я могу осмотреться? — спрашивает Антон, расправляя плечи. Он хочет побыстрее уйти от тяжелого заинтересованного взгляда. В памяти всплывает самая первая встреча с этим человеком. Филипп Маес. Тогда еще генеральный советник службы безопасности объединенного протектората. Со смерти Арсения прошло три дня. Антон был не в себе, но его все равно допрашивали несколько часов. — Да, иначе зачем ты приехал? Архитектурой любоваться? — Карл смеется. Антон из вежливости улыбается. Не удерживается и задирает голову. — «Апофеоз Вашингтона», тысяча восемьсот шестьдесят пятый год, Константин Брумиди. — Экскурсию потом проведешь. Антон кивает. — Обязательно. И с идеально прямой спиной идет в сторону лестницы. Поднимается медленно, оглаживая перила ладонью. Забавно, что внутри Капитолия в своей первой жизни он так и не побывал. Зато позже посещал и с экскурсией, и официально. Арсений катался по мраморному полу в туфлях с ужасно скользкой подошвой прямо под грозным взглядом Вашингтона с фрески. Это было давно. Вспоминать почти не больно. С третьего этажа гулом разносятся разговоры. Антон сворачивает направо, проходит к распахнутым дверям, где суетятся люди, перехватывает кого-то, как ему кажется, из охраны, представляется тихо, высвечивая удостоверение в пространстве перед собой: — Старший оперативник по особо важным делам Антон Шастун. По поручению Маеса. Где тело? — Здравствуйте. Прямо по коридору, третий кабинет справа. — Лицо человека становится слегка задумчивым. — А это вы… Антон оглядывается на огромное окно, видит свою счастливую рожу на голографическом плакате с рекламой академии службы безопасности и мрачно усмехается. — Я. Мрачная усмешка срабатывает. Интерес к его персоне пропадает мгновенно. — Только не заходите за разметку. — Знаю, спасибо. Антон пробегается до кабинета. И никто не обращает особого внимания. Привычно. Такая сфера деятельности. Впрочем, все равно весело. Материала — на годы стендапов. Паша, по крайней мере, угорает, просит выступить, а Антону нельзя — подписка о неразглашении. Антона сегодня в четыре утра дернули с кровати, посадили в служебный автомобиль в Новой Москве, выгрузили в Вашингтоне на ступенях Капитолия, дали бумаги в зубы и за это время сказали только, что надо бы посмотреть, дать свою экспертную оценку ситуации. Антон не понимает, в чем он эксперт и что за ситуация, пока не заходит в нужный кабинет. Запах дерева и кожи. Идеальная чистота. Почему-то стопка печатных листов на столе. И человек, голова которого замотана серебряным скотчем от подбородка до лба. Черным маркером в районе глаз на скотче выведена надпись: «Больше никакой лжи». Антон не узнает этого человека. Присматривается внимательнее, но, кроме знакомого по другому своему делу серебряного скотча, не видит ничего важного. Вся надежда на криминалистов, хотя в данном случае они вряд ли расскажут больше. Антон возвращается обратно на первый этаж. У главного входа стоит Маес, и обойти его не получится. Листает фотографии кабинета, сделанные криминалистами, и поднимает голову, когда Антон ступает на мраморный пол. Кроссовок предательски скрипит. — Осмотрелись, мистер Шастун? — Да, мистер Маес. Скотч знакомый. Похоже на убийцу, которого ищу я. Правда, он все же больше по священнослужителям, а это кто-то из палаты представителей, кажется, извините, со скотчем на лице не узнаю. А в курс дела меня не ввели. — Мистер Шастун, вы здесь… — Маес указывает пальцем в пол, — по моей просьбе. Потому что деятельность этого любителя скотча и религии, — ни намека на улыбку, — теперь, очевидно, распространяется не только на духовенство. Антон напрягается. — Я вас понял. — Вы занимаетесь этим делом давно. Точно знаете больше нас. — Возможно, но убийца максимально аккуратен. Ни следов, ни свидетелей. На него даже частные контракты открыты. И ничего. Я не уверен, что смогу помочь вам. — С этим делом вы сможете мне помочь. Оно вас непосредственно касается. Антон чувствует нарастающее давление затылком. И человек рядом, и тема тащат из глубин сознания неприятные ассоциации. Интуиция выбрасывает красный флаг. — Непосредственно касается? — На этой неделе убиты, разумеется, без возможности восстановления по стеку, — Маес на секунду замолкает, — трое политических деятелей. Высокопоставленных. — Насколько высокопоставленных? — Сильно. Тоже замотаны скотчем. — Я понял. — На столе, мистер Шастун, вы точно обратили внимание, лежат бумаги. Мы смотрели по верхам, но и этого оказалось достаточно. Нашли список людей. Политики, журналисты… Все мертвы. Любитель скотча утверждает, что они были убиты по заказу тех высокопоставленных и уже замотанных скотчем лиц. Маес выдает информацию по крупицам. Непохоже на недоверие или желание не сболтнуть ничего лишнего. Антон ощущает, что его ублюдским способом подводят к какой-то мысли. И боится наконец ее ухватить. — Если я правильно понимаю, вы сейчас посвящаете меня в дела гораздо выше моего уровня ответственности не просто так. Любитель скотча утверждает, что жертвы из списка убиты по заказу… — Высокопоставленных политиков. — Маес кривится, бесится, что Антон заставляет повторять. — Высокопоставленных политиков, — Антон позволяет себе легкий кивок, — да, и вы хотите узнать, почему он так быстро переключился с духовенства на политиков? Если это он. — Это он. — Вы уверены. Я понял. По крайней мере, у него точно есть цель, и он не свихнувшийся маньяк с километрами скотча. Переключился, действительно, быстро. До этого момента убийства выглядели максимально бессистемно. Духовенство. Но разные религии, конфессии, саны. Вы сказали про список жертв? Я могу посмотреть? Кто последняя жертва? Вероятно, им теперь движет банальная месть? — Журналистка. Убита полгода назад. — Полгода? — Антон подтормаживает, потому что мысленно уже раскрутил, раскусил дело, на которое потратил столько сил и нервов. — За полгода от его рук погибли двадцать человек. — И трое — только на этой неделе. Уже четверо. Откуда взялась такая поспешность? — Маес склоняет голову, растягивая губы в усмешке, смотрит, будто Антон способен дать ответ немедленно. — Попытка предотвратить чью-то смерть? — Единственный логичный вывод. Тон у Маеса вдруг становится веселым, почти довольным: — Я к той же мысли пришел, мистер Шастун. Интуиция верещит. — И вы знаете чью? — Да, вашу. — Маес ухмыляется. Антон молчит. — За вас, если верить любителю скотча, взялись бы на следующей неделе. Сумма заплачена огромная, не считая стоимости вируса, убившего бы вас. Антон сглатывает. — Замотанные скотчем высокопоставленные политики — кто-то из Сената? Выражение лица Маеса не меняется. Антон отступает на шаг, останавливается, закрывает запястьем рот и хрипит: — Да быть этого не может! — Поделитесь со мной, что вас поразило? Маес издевается, пышет радостной злобой, но Антону плевать на его беспричинную жестокость. — Вы же знаете, чем я занимаюсь. И почему, вы знаете. Я подумать не мог, что… Господи, человек в кабинете тоже сенатор? — Нет, не сенатор. Человек в кабинете — Генрих Оствальд.

***

— Речка поголубела. Кто-то из местных искупался и якобы излечился. И все, теперь мы должны найти цветной водичке военное применение. Я лингвист, а не солдат. Этот Филипп, как его там, портит мне жизнь. Мисс Вордени, каков потенциал территории? Мисс Вордени, символы марсианские? Мисс Вордени, новые технологии? Я смеюсь и плачу. — No need to laugh or cry, it's a wonderful, wonderful life, — пропевает Арсений. — Прекрати издавать эти ужасные звуки, — умоляет Айзек. — И почему мы пьем водку? Я не уверен, что встану с дивана. — Я не могу не петь. Но ты можешь не пить, я говорил. — Но я хочу. Почему водка? Русские традиции? — Водку принесла Николь. — В следующий раз, Айзек, алкоголь приносишь ты. Арс, — капризные нотки в голосе Николь обещают интересный вечер: я девочка, и вы еще попляшете, — Арс, насколько сильно он пьян? — Что конкретно тебя интересует? — Дойдет ли он до клуба? Айзек честно пытается бодриться. Прикладывает руку к сердцу и восклицает: — Ради вас, мисс Вордени, я готов пересечь вселенную от края до края. — Я сомневаюсь, — отвечает Арсений, разглядывая Карреру сквозь бокал. Фигура мутная. Сознание лишь слегка. — Тебе стоило бы собираться быстрее, Ники. Что ты делаешь? — Выбираю платье. У меня четыре совершенно одинаковых разного цвета: синего, зеленого, белого и красного. Голосуйте! — Синий? — предлагает Арсений. — Зеленый! — требует Айзек. Получается одновременно. — Айзек, — шипит Арсений, — нам надо выбрать какой-то один цвет. — От вас толку меньше, чем от Сената. — Николь смеется. — Определитесь уже. — Зеленый, — вопит Айзек. — Зеленый, — соглашается Арсений. Николь возится недолго. Вытопывает из гардеробной в совершенно неудобных туфлях с высоченными каблуками. — Вуаля! — Ты самая красивая женщина, которую я когда-либо видел! — восхищенно произносит Арсений. — Ты всегда так говоришь, Арс. Николь смотрит на Айзека. Мнение Арсения ее, кажется, сейчас едва ли интересует. Айзек молчит. Николь пожимает плечами, возможно, обиженно, по лицу не понять, только сжавшиеся в кулаки руки выдают волнение. — Николь, платье красивое, и ты — тоже! — Арсений пытается убить тишину. — А что под ним? — вдруг выдает Айзек. Николь закатывает глаза. — Старая больная женщина. Вставайте, пока вы еще можете, мы должны хотя бы попробовать отметить тот факт, что делаем этот мир лучше.

***

— Что мешает вам поступить в соответствии с решением, которое вы уже приняли? — Конечность моего существования. — Поясните, Антон. — Я вдруг понял, что боюсь смерти. Я исчезну, не успев сделать то, что хотел. Я знаю, это с трудом вяжется с затягиванием принятия каких-либо решений. Но сделать выбор страшно. Сделать выбор и понять, что ошибся. Некоторые ошибки исправить нельзя. И стоят они слишком дорого. И скорая смерть в данном случае меня совсем не мотивирует. Заставляет погружаться в прошлое и смотреть, как необдуманно я принимал в общем-то судьбоносные решения. Здесь и сейчас я несчастлив. Смешок вырывается помимо воли. — Но вы могли бы… — Конечно мог бы, — перебивает Антон, с улыбкой глядя на дрожащие пальцы. — Сделай я правильный выбор. Теперь уже поздно. Ни одно из принятых решений не будет верным. Я загнал себя в угол.

***

Пепел закрывает небо. Антон тонет в сером тумане. Тишина удушающая. — Паш? Крик в пустоту. Орать можно долго. До хрипоты. Можно голыми руками разгребать тлеющие угли. Продолжать звать, даже понимая, что все здесь сгорело дотла. На горизонте появляется черная точка. Пожарный корабль. Глаза слезятся. Антон давит слезы кулаками, пытаясь прийти в себя. Надо уходить, иначе просто задохнется в ядовитом дыму. Футболка у носа уже не спасает. — Антон Шастун, — пишет Сережа большими буквами в общем чате. И через несколько секунд звонит. Антон успевает заметить, что онлайн только они вдвоем. — Антон, — говорит Сережа. У него абсолютно белое лицо. Голограмма плывет в дыму. — Серый, — хрипит Антон и закашливается. — Ты живой, блядь, спасибо, ты живой! — Я живой. — Антон соглашается на автомате, но не чувствует, что верит своим словам. — Сереж, я еду к вам. — Едь домой, Шаст. — Нет, я еду к вам. — Шаст, ты… — Сережа замолкает, глядя куда-то в пространство перед собой, и повторяет: — Шаст… — Да? — Я думал, что ты… Блядь, — рычит Сережа и оседает в кресло. — Я живой. Я еду к вам. Сережа закрывает ладонью глаза и отворачивается. Антон вцепляется руками в волосы. — Даже мысль, Шастун, я не мог допустить даже мысль, что тебя… — Серый, — перебивает Антон. И наконец-то делает шаг. Еще один. И еще. Заставляет себя двигаться. — Ты же нихуя не понимаешь, Шастун. Антон спотыкается об остатки заграждения и падает. Ржет как больной. Сережа морщится. — Не понимаю, но мне важно, чтобы ты сейчас говорил со мной, Сереж. — Я говорю. Я всегда буду на твоей стороне. Я хочу видеть тебя живым. — Я живой. Антон встает, оборачивается на секунду к тлеющей пустоте, мотает головой и переходит на бег. Над головой гудят двигатели пожарного корабля. Под кроссовками скрипит земля. Сережа громко дышит. Сердце грохочет в ушах. Для Антона нет ничего страшнее тишины. Пока легкие не начинает нестерпимо жечь, он бежит. Сережа молча наблюдает. — Серый, — Антон прокашливается, — ты бы простил Арсению мою смерть? — Нет, — мгновенно откликается Сережа. — Ясно. — И я не советую тебе спасать его ценой своей жизни. — Раз уж мы заговорили о ценах, я хочу, чтобы ты знал, если мне придется выбирать между тобой и Арсением, я выберу тебя. — Я не сомневался. — Я сомневался. Больше нет. — Я надеюсь, никому из нас не придется делать этот выбор. Я не готов терять кого-либо из вас. Я клянусь, Шаст, ты умрешь, и я лягу на хранение. Я устал, ужасно устал. Антон смотрит на приближающееся такси, не моргая. — Я еду к вам. — Жду. Сережа не сбрасывает звонок. Антон садится в машину и утыкается лбом в переднее сиденье. Город мелькает в окне бессмысленной мешаниной красок. Небоскребы, метро, неоновая реклама, фонари и пробки. Сережа молчит. Антон не знает, что еще сказать. Паша появляется онлайн. И минуту спустя перед Сережей. Распахивает дверь и проходит голограмму Антона насквозь. Садится в кресло. Взгляд пустой. — Паш, ты как? — спрашивает Сережа. — Хочу лечь на хранение. А ты? — Паша не мигая пялится в стену сквозь голограмму Антона. — Я не хочу. — Это, Матвиенко, хорошо. Я в последнее время постоянно хочу. Может, через годик все-таки прилягу. Антон сглатывает. Зовет тихо: — Паш? — О, Шастун! Я похоронил тебя уже мысленно. — Поторопился. — Думал, врачи сейчас придут, скажут: «А этот восстановлению по стеку не подлежит. Держите оболочку. В землю или развеем»? В землю. — Паша топает для убедительности. — А то я тебя кину, а тут ветер, ты в глаза полетишь. Слезами смоешься, конечно. Но я не собираюсь плакать. Больше не собираюсь. — Так, никто никого не хоронит. — Сережа рубит воздух у Паши перед лицом. — Арсений же еще. Еще раз. — Никто и никого. Тормози, Паш. Паша отмахивается. Антон отворачивается. Такси идет на снижение, лавирует в потоке и приземляется прямо у Центра хранения информации. Антон выплевывает из машины сам себя, резко распахнув двери и вывалившись на ступени. Сережина голограмма встает из кресла и выходит в коридор. Паша исчезает из поля зрения. Антон влетает в главный зал. — Шастун, — вопит Сережа и бежит навстречу, распахнув руки для объятий. — Серый. — Антон в них валится. — Ты чего какой грязный, Шаст? — Я упал. — Коленки разбил? — Вряд ли. Сережа большим пальцем пытается оттереть пыль со щеки Антона. Держит ласково. Почему-то смеется, может, истерика догнала. — Живой, Шастун! — Ага! Антон выворачивается из рук. Но ни на шаг не отступает. Сереже приходится задрать голову, чтобы смотреть в лицо. — Ты точно в порядке, Шаст? У тебя кровь на футболке. — Я упал. Царапина. — Кровь разного цвета, — уточняет Сережа и тихо спрашивает: — Что произошло? — Я не знаю. — Антон выдерживает его взгляд. — Ты живой — это главное! — Сережа позволяет себе солгать. И улыбается вдруг. — Расскажешь, почему в моем шкафчике твои вещи? — У Поза — Пашины. И наоборот. У меня в последнее время было много возможностей поменять одежду местами. Смешно? — Не в данной ситуации. — Извини. — Шаст, вот сколько ты этим занимаешься? — С того момента, как у нас появился собственный блок. Сережа качает головой. — Чью одежду ты оставлял в шкафчике Арса? — Я все забирал кроме трусов. Я же свою пихал в твой, надо было компенсировать. — А это смешно. — Антон, — голос у Димы хриплый и встревоженный, — ты как? Антон оборачивается. Дима бледный и хмурый. Взгляд Паши ощущается ножом по горлу. — Со мной все хорошо. Ты сам в порядке? — В порядке. Только опять мне двадцать пять. Сережа ухмыляется. — Малявка. Антон наконец решается посмотреть Паше в глаза. — Паш? Паша отмахивается. И проходит мимо, к выходу, хлопнув Сережу по плечу. — Лучше его не трогать, он злой как черт, — предупреждает Дима и без перехода интересуется: — Кто-нибудь знает, почему мы умерли? Сережа пожимает плечами. — А вы Славе звонили? — быстро спрашивает Антон. Дима кивает. — Паша звонил. Слава в норме. — А съемочная группа? — Еще не все очнулись. — Шаст, — Сережа треплет рукав его футболки, — это тебе легко дается… давался переход из тела в тело. Полчаса и пошагал. Мы тут неделями мучаемся, привыкаем. Ты не представляешь, как меня сейчас в сон клонит. Я готов на пол лечь. — Надо по домам разъезжаться, — предлагает Дима. — Да. — соглашается Антон и закашливается. Дыхание перехватывает. Стук собственного сердца ощущается в пространстве. Волоски на руках встают дыбом. — Да отпусти ты меня! — орет Паша. Сережа кидает короткий взгляд на Антона и Диму, и они бросаются на улицу. Паша трепыхается в руках Арсения как рыба в сетях. — Отпусти! Арсений держит его бережно. За шкирку. Паше в новом теле лет двадцать пять. Антон несколько секунд просто привыкает к их очевидной разнице в возрасте. Картина почти комичная. Сережа медленно моргает и молчит тоже. — Отпусти! Арсений разжимает руку. Паша отшатывается, поправляет футболку и успевает сделать возмущенный вдох, чтобы разразиться гневной тирадой. — Вы в порядке? — перебивает Арсений. Паша сдувается мгновенно. — Да. И хлюпает носом. — В порядке, — откликается Дима, — но башка болит. Он стоит у двери, прислонившись спиной к стене, и закрывается ладонью от солнца. — Серый, ты как? — Арсений спрашивает у Сережи, но Антон чувствует взгляд на себе. — Нормально. — Сережа отмахивается. — Слава? — Он в другом блоке. Уже давно на ногах, — говорит Паша. — Это хорошая новость, — хрипит Антон и потирает вспыхнувший болью висок. Думать и ворочать языком рядом с Арсением становится тяжелее с каждой секундой. — Да, Антон, это хорошая новость. — В голосе Паши сквозит горечь вперемешку с разочарованием. — Мне надо прогуляться. Погода приятная. И, учтите, сегодня я не доступен. Паша не прощается, сбегает по ступенькам, проходит пару метров, пинает камушек и спотыкается. Дима морщится. — Напьется. — Стоит ему помешать? — спрашивает Арсений. Сережа мотает головой. — Ему надо напиться. Я бы тоже напился. Но спать хочу больше. — Спать, да, — соглашается Дима. — Я такси вызываю, с вашего позволения. Шаст, а ты домой? — Он со мной… — начинает Арсений. — Нет, — рубит Сережа. Антон разрешает себе посмотреть Арсению в глаза. — Я с Сережей. — К тебе или ко мне? — мрачно интересуется Матвиенко. — Давай ко мне. — Чаю нальешь, Шаст? — И пироженку дам. — Это потому что я пироженка? — Да, Сереж, — ласково отвечает Антон, — это потому что ты пироженка. Сережа мрачнеет еще больше. — Тогда поехали, красавица, кататься. Я вызываю такси. Антон прищуривается одним глазом. Погода, как правильно заметил уходящий куда-то в сторону залива Паша, замечательная. Но солнце уже напекло голову. Висок вспыхивает болью. Спину и колени неприятно жжет. Зудит царапина на руке. И все мысли об Арсении. Сосредоточиться получается только на нем. На его губах, коже, ресницах, волосах. — Антон, — зовет он. Опять мурашки. Антон уже устал удивляться реакциям своего тела. Тем более висок будто сверлят изнутри. — Мое такси подъехало, — говорит Дима. И обнимает Антона крепко. Третий раз за этот день. И Сережу обнимает. И Арсения, вздрогнувшего, но в последний момент будто очнувшегося. Он перекрещивает руки на Диминой спине и выглядит очень потерянным. — Наше тоже подъезжает, Шаст, — предупреждает Сережа. — Пошли. Диман, на связи. Арсений… — Звучит сухо. — Антон, — снова зовет Арсений. — У тебя что-то срочное? — Антон наконец откликается, но смотрит на чужие колени. — Нет. — Шаст, такси. — Сережа тянет за запястье. — Шагай, блин. Антон идет боком. И разорвется, если Арсений сейчас тоже схватит его за руку. — Арс, давай созвонимся вечером? Я устал и грязный весь. — Шастун, — рявкает Сережа, — топай. Я не могу тебя тащить. — Антон, пять минут, — просит Арсений. Антон не находит в себе сил от него отвернуться. Качает головой, потому что не хочет отвечать на вопросы, ради которых Арсений наверняка прилетел. Но продолжает смотреть. Сережа запрыгивает в такси, Антон чуть не врезается головой в дверь, успевает наклониться. И не успевает увернуться. Арсений перехватывает его затылок ладонью, вцепляется в футболку и тянет на себя. Целует на выдохе, опаляет горячим дыханием, прижимается и обнимает, не давая возможности отступить. Сережа матерится. Стучит Антону по спине. Антон отрывается от губ и хватает ртом воздух. — Пять минут, — шепчет Арсений. — Пять, — соглашается Антон, уже не может не согласиться. — Так, Арс, — Сережа выбирается из машины и встает между ними, — чего тебе надо? Мы живы. Молодец, что приехал, проверил. Теперь возвращайся туда, откуда приехал. — Сереж, подожди меня пару минут, пожалуйста! — просит Антон. — И мы полетим домой. Сережа морщится. — Пару минут. — Не волнуйся, Серый, — Арсений невесело ухмыляется, — верну тебе Антона и вернусь туда, откуда прилетел. — Надеюсь. Арсений хватает Антона за руку. Крепко. Уводит за собой, не далеко почему-то, Сережа услышит весь разговор. Солнце в глаза. Антон любуется темноволосым затылком, пока Арсений не разворачивается. Режет синевой. Скользит пальцами от виска к подбородку. И молчит. Смотрит. — Арс? — А? — Ты хотел поговорить? — Хотел, — Арсений роняет руки по швам, — вот говорю. — И… — Антон не знает, куда деть свои, — что? Арсений шагает вплотную, прислоняется лбом к щеке и шепчет: — Абсолютно ничего. — Я думал, ты приехал из-за… — Я приехал, чтобы увидеть тебя, можешь поверить? Голова пустеет. Слова теряются еще в легких вместе с воздухом. Арсений целует уголок губ и подбородок. Улыбается. Вплетает пальцы в волосы. Трется носом о нос. — Тебя увидеть хотел, Антон. — Я тоже хотел тебя увидеть. Арсений странный. Арсений ласковый. Арсений целует глубоко, прижимается ближе. Арсений не задает вопросов. Антон падает в эту нежность, потому что нуждался в ней до одури. Нуждался в покое. В Арсении нуждался. Яркие лучи солнца, свежий ветер с залива и тихие птичьи напевы уносят горечь этого дня. Арсений смеется в губы, перебирает пряди волос, царапает затылок. Покой осязаем в пространстве, пока Арсений не отступает на шаг, напоследок мазнув щеку костяшкой пальца. — Сережа тебя ждет. — Да, Сережа ждет. — Я свободен завтра. Если ты свободен, давай съездим на пляж? — Я свободен. А ты точно снова не скажешь, что весь в работе? Арсений качает головой. Протягивает руку и касается волос, смахивает взмокшую челку. Антон и не замечал, что она ему мешала. — Антон, я скучал. — Мог приехать в любой момент. Я тебя ждал. И тоже скучал. — Я постараюсь больше не пропадать так надолго. Пойдем к Сереже. Антон кивает. Сплетает пальцы с чужими. Отвечает на поцелуй. Арсений использует оставшиеся секунды на максимум. Отрывается от губ только около машины. — Сергей Борисович, я вам обещал. Сережа прищуривается. — Спасибо, Арсений. Шаст, можем ехать? — Можем. — Антон падает на сиденье такси, сдвигает Сережу к противоположной двери и смотрит Арсению в глаза, пока не закрывает свою. Машина взлетает. Сережа вздыхает. Спрашивает сразу же, ни секунды не теряет: — Чего он хотел от тебя? — Ничего. — Странно. — Наверное. — Я устал пытаться его понять, Шаст. Антон съезжает по сиденью вниз. — Я просто устал. Я еле выгребаю даже по течению. Сережа хлопает Антона по плечу и утыкается виском в стекло. — Ты главное плыви, Шастун, разберемся как-нибудь. Они молчат почти всю поездку. Сережа умудряется задремать. Антон скатывается ему на колени, устраиваясь удобнее, и пялится в потолок. Когда такси приземляется, Сережа вздрагивает и немного очумело озирается по сторонам. — Мы ко мне прилетели, — на всякий случай напоминает Антон. Вываливается из машины и утягивает Сережу за собой. — Мистер Шастун, приветствую вас, — говорит умный дом и добавляет: — Сережка-картошка, заходи! — А почему ты мистер, а я картошка? — возмущается Сережа. Снимает кроссовки нога об ногу и приваливается к стене. Выглядит он так, будто пробежал с десяток километров. Сереже смена тела нелегко дается. Антон надеется, что предсмертные ощущения ушли, не хочет даже думать, как осязается горящая кожа. У него самого после прыжка под поезд ломило кости, пока еще раз не умер. — Не любишь картошку? — Люблю. — Ну и все. — Я картошка всмятку. — Сережа прикладывает ладонь ко лбу. — Ты есть хочешь? А то я неудачно сегодня поел. И хочу. — Верю, хоть ты и не делишься со мной тем, насколько неудачно. — Крайне неудачно, — ухмыляется Антон. Сережа морщится. — Извини, у меня собственная смерть отбивает аппетит напрочь. Теперь морщится уже Антон. — А я нервничаю и хочу есть. — Не нервничай. — Сережа очень серьезно заглядывает Антону в глаза. — Все, перестал. — Правда? — Конечно, нет, Сереж! — Тогда, может, поспим? — Прям вместе? — ехидно интересуется Антон. Сережа не ведется. Устало предлагает: — Я могу сказку тебе почитать. Антон оживляется. — Давай! — Ты сарказм не услышал, да? — Услышал, Сереж, но это предложение, от которого я не могу отказаться. — Ну, пошли, блин. Сережа медленно топает к лестнице на второй этаж, поднимается по ступеням с трудом, ему, очевидно, тяжело. Антон идет позади, чтобы поймать, если вдруг начнет падать. — Шаст, — Сережа оборачивается, замечает неуклюжие попытки помочь, улыбается вымученно, но искренне, — ну быстрее, а то прибежит серенький волчок и укусит за бочок. — Если я усну, и мне приснится, как Каррера жрет мою печень, ты будешь виноват! Антон обгоняет Сережу на пару шагов и распахивает дверь своей спальни. — Ты от края отползи и под одеяло залезь, должно помочь. Универсальный совет. — Сережа падает лицом в подушки и бубнит: — Какую тебе сказку? — Давай «Красную шапочку»? — А ничего, что там волк не просто бочок откусил, а вообще двух человек сожрал? — «Красавица и чудовище»? — Чудовище до красавицы тоже неизвестно чем питалось. — Но людей оно не жрало, Сереж, — возражает Антон. — Не факт. — «Золушка». Я уверен на сто процентов, что в этой сказке никого не съели. Сережа устраивается удобнее: подушку себе взбивает и натягивает одеяло до подбородка. — Сказка должна быть поучительной, Шаст, а чему учит «Золушка»? — Ты до сказки доебался? — Имею право. — «Снежная королева». — Вообще не помню, о чем она. — «Аленький цветочек». — Давай… Хотя погоди… Чего ты к этому чудовищу привязался? — Испытываю непреодолимую тягу к чудовищам. — Оно заметно, — вздыхает Сережа. Антон закатывает глаза. — Сереж, просто расскажи сказку. — Просто? Ладно! Жила была на свете милая девочка, животных любила, песенки пела. И однажды дорога приключений завела ее, — Сережа понижает голос, — в темный-темный лес. — Мне кажется, сказка по-другому выглядела. — Это моя сказка. Слушай дальше. Бродила девочка по лесу, пока на замок не наткнулась. А там чашки читают рэп, шкафы проверяют материал, ковры лежат — отдыхают. — Потом девочке дали феназепам? — ржет Антон. — Нет, девочка погуляла по дворцу и напоролась на чудовище. — Как на нож? — Именно, Шаст! — Сережа щелкает пальцами перед носом Антона. — Но у девочки было шило в жопе. И у чудовища тоже было. И стали они жить-поживать. — И все? — Нет, чудовище искало приключений на жопу. Шило же. Девочка приключений не искала, но чудовище отсыпало ей своих приключений с достатком. И надоело это девочке. Она сбежала от чудовища. Вернулась. Потом опять сбежала. И снова вернулась. Раз десять сбегала. Только чудовище очень притягательное. — Мне не нравится эта сказка, — капризно говорит Антон и отворачивается от Сережи на другой бок. — Все, я заканчиваю. Чудовище чахло, когда девочки не было рядом. Его приключения становились опаснее. И однажды настигла чудовище вражеская стрела. — И стало оно лягушкой? — Это другая сказка, — ворчит Сережа. — Девочка, естественно, спасла чудовище, хотя уже задолбалась его спасать. И поцеловала. Вот и сказочке конец, а кто слушал — молодец! Да, Шастун? — В смысле, конец? — Антон возмущенно оборачивается. — Девочка чудовище расколдовала же? И жили они долго и счастливо? Сережа задумывается, прищуривается и говорит уверенно: — Нет. — В смысле, нет? — Оно и не заколдованное было. — А чего тогда чудовище? — Страшное. — Когти, зубы, — Антон зачем-то показывает на свои, — шерсть??? — Почему же, принц — красавец писаный, каких поискать: волосы — черные как воронье крыло, глаза — ясные как небо. Но не расколдовать! — Сережа пожимает плечами. — Поучительная сказка. — Вообще нет, Шаст. Антон тыкает локтем в чужой бок. — А красавица чего? — Живет себе долго. — Счастливо? — Сложно сказать. — Сережа качает головой. — Надеюсь. — А чудовище? — Тоже долго живет. — Счастливо? — Хороший вопрос. — И порознь? — Антон не может не уточнить. — Ага! — А как же обычный для сказок финал: «И жили они долго и счастливо»? — Ну так. — В сказках обычно вместе все же? — Шаст, — Сережа корчит ужасную рожу, — нет, там финал: «И жили они долго и счастливо». Вместе ли, не уточняется. — Я хочу, чтобы вместе, — капризно требует Антон. — Хорошо! И жили они вместе долго и счастливо. — Не правда. — Красавица чудовище, в целом, и ужасного принимала. Любила со всеми недостатками. — Ты к чему-то ведешь? — Нет, — стонет Сережа, — это ты до меня доебался со своей сказкой. — А ты сказал, что сказка должна быть поучительной, чему учит твоя сказка? — Хочешь — живи долго! Хочешь — счастливо! Хочешь — долго и счастливо! Хочешь — порознь! Хочешь — вместе с чудовищем. Я не Паша, Шаст, — Сережа смотрит в глаза, — и тем более не Поз. Я не умею и не хочу тебя учить. Я считаю, что у тебя своих мозгов достаточно. Я вижу, какие решения ты принимаешь, и мне они не нравятся, но я всегда буду рядом, если тебе понадобится помощь. — Я знаю. — Антон грустно улыбается и обнимает Сережу, заставляя завалиться к себе на грудь. — Вот и замечательно. Спи. Я в гостевую. — Постараюсь уснуть. Сережа неуклюже выбирается из кровати и, махнув на прощанье, исчезает за дверью. Сон конечно не идет. Антон распластывается по кровати, раскидывает конечности, переворачивает подушку и пялится в потолок. Не выдержав, сбрасывает одеяло к ногам и садится. Разворачивает голографический экран и смахивает новостную ленту сразу же. Собственное лицо на фотографиях в СМИ уже не раздражает даже, пугает. Антон открывает ютуб. Закрывает через пару скучных видео. Открывает месенджеры по очереди. Непросмотренных сообщений очень много. Одно из них от Кадмина: — Если ты свободен завтра, мы могли бы встретиться. — Я свободен сейчас, Арс, — отвечает Антон, не задумываясь ни на секунду. — Где ты? — На пляже. Погода хорошая. — Я хочу к тебе приехать. Можно? Арсений присылает голосовое: — Спрашиваешь еще. Приезжай. Антон из дома вылетает, даже не завязав шнурки. Запрыгивает в машину и, безостановочно сигналя, чтобы пропустили, врывается в поток. Приходится затемнить окна и очки надеть — солнце сияет беспощадно. Погода уже который день жаркая. Небо ясное. Океан светлый и спокойный. Песок горячий. Антон выбирается из машины и сразу вязнет по щиколотки. Песчинки сыпятся в кроссовки. Обжигают. Арсений выходит из воды. Смахивает мокрую челку набок. Красивый до невозможности. С белой кожей и россыпью родинок. Антон смотрит. Тихо спрашивает: — Не сгоришь? Арсений мотает головой. — Пойдешь со мной купаться, Шаст? — Пойду. Антон снимает футболку, скидывает кроссовки нога об ногу и ныряет в воду с разбега, окатив Арсения тучей брызг. Арс хохочет счастливо. Антон ржет тоже. Говорит: — Я давно на пляж не выбирался. — Зря. Арсений подплывает ближе, целует мягко, почти невесомо, отстраняется, улыбается ярко и ныряет. Антон бросается за ним, хватает за ноги, за руки, тянет на себя и целует сам, вытащив из-под воды. Арсений офыркивается в губы, кусается. Подбородок, шею, плечо. Щекочет. Антон верещит, но Арсений продолжает щекотать с видимым удовольствием на лице. Антон выползает на песок обессиленный, продолжая хихикать. Арсений валится сверху, касается губами носа, скользит на шею, руками оглаживает бедра и притирается очень хорошо до звездочек перед глазами. Антон стонет сквозь ухмылку: — Может, на полотенце? Задолбаемся потом песок из трусов выгребать. — Тут ты прав! — Арсений плавно сваливается набок, поднимается, протягивает руку и выдергивает Антона на себя прямо в очередной поцелуй. Заплетаясь ногами, они все же добираются до полотенца. Арсений позволяет себя уронить. Щурится, прикрывая глаза ладонью. — Точно не сгоришь, Арс? — Не должен. — Уши и нос краснеют первыми! — Ага! У Арсения пока красные только щеки. — Я могу намазать тебя кремом, — предлагает Антон с намеком. — Нет крема. — Жаль, не хотелось бы, чтобы ты сгорел. — И мне бы не хотелось. Есть другие варианты? Антон тянет салфетку из какого-то пустого контейнера с едой. Арсений уже успел пообедать. — Налепим тебе на нос. — Ну, лепи! — Арсений подставляет лицо. Антон облизывает салфетку и старательно припечатывает к носу. Целует потом, конечно. И нос, и щеки, и губы. — Ты так на остатки пиццы смотрел, — замечает Арсений, — есть хочешь? — Хочу. — Я могу заказать. Предпочтения? — Все равно, честно. Антон смахивает песок с чужого плеча, скрывающий такие замечательные родинки, и касается их губами. Арсений дергает плечом. — Щекотно. Антон целует изгиб локтя, дотягивается до шеи, зарывается носом в волосы, кусает ухо. Арсений закрывает глаза и склоняет голову набок, давая больше доступа к коже. Антон пользуется, конечно. Вылизывает шею, пальцами щекочет живот, наслаждается смешками. Почти невинно гладит бедра, пока Арсений не сгибает ноги в коленях. Рука сама собой соскальзывает на пах. Антон сжимает член сквозь ткань и слышит рваный выдох. На лице Арсения появляется довольная улыбка. Антон забирается под резинку боксеров. Снова с жадностью приникает к губам, но целует лениво. Медленно двигает рукой по члену. Слишком жарко. Арсений тихо стонет в поцелуй. Раздвигает ноги шире. Антон не торопится. Заморозил бы это мгновение. Минуты покоя. Но время немилосердно течет. Арсений и сам не торопит, шепчет только: — Доставка прилетела. — Так быстро? — Ох, не быстро. Антон смеется. — Поедим? — А ты сильно хочешь, Шаст? — А ты? — Я в смятении. Антон продолжает неспешно ласкать член. — Спасибо, что предпочел меня еде, — через несколько секунд хрипло отзывается Арсений. — С другой стороны, еда остынет, а я нет. Антон мотает головой, целует нежно. Отстраняется иногда, чтобы слышать стоны, увидеть покрасневшие щеки и шею. Арсений жмурится, извивается под рукой, но не вскидывает бедра. Не очень понятно, способен ли он кончить вот так. Стонет, правда, все чаще к удовольствию Антона. Тянется к его боксерам, неудобно выворачивая руку, касается члена и сжимает. Антону бы хватило пары движений. Он тоже стонет, глухо и немного зло. Арсений улыбается, приникая к губам. Стаскивает шорты вместе с боксерами вниз и обхватывает член. Берет быстрый темп сразу. Антон ловит яркие вспышки перед глазами. И, кажется, кончает меньше, чем через минуту, задохнувшись в поцелуй. — Это намек. — Голос у Арсения низкий и просящий. Антон чуть сильнее сжимает член, с удовольствием подмечая напрягшиеся мышцы на животе и бедрах. Арсений комкает полотенце, мычит недовольно, но позволяет продолжать неторопливо. Антон пользуется моментом. Закатывающиеся глаза, дрожащие бедра, взмокшая вьющаяся челка — давно этого не видел. Давно не слышал, как Арсений захлебывается вздохами и стонами. Антон любуется. И с усмешкой сползает вниз. — Ох, блядь! — Арсений приподнимается на локтях. И падает обратно, когда Антон берет головку в рот. Вылизывает член по всей длине. Снова обхватывает головку, насаживается, помогая себе руками. Арсений надрывно хрипло стонет, замирает на пару секунд и кончает. Несколько минут проходят в тишине. Антон лежит на чужом бедре и смотрит в океан, глупо надеясь, что таких моментов покоя в жизни будет больше. — Антон, — зовет Арсений мягко. — Что? — Абсолютно ничего. Проверка связи. — Искупаемся? — предлагает Антон. — Я не встану, у меня ноги ватные, и все еще гудит голова. — Тогда я, с твоего позволения, поем. — Ты меня поражаешь. Антон фыркает. Хватает кусок пиццы, зажевывает и начинает нести какую-то чушь прямо с набитым ртом. Арсений слушает, прикрыв глаза. Молчит, только улыбается и кивает иногда. Не возмущается, когда Антон, чуть не подавившись куском пиццы, лезет целоваться. А позже все-таки утягивает в воду. Антон давно не ощущал такого спокойствия. Солнечного и жаркого. Даже в сумерках счастливая улыбка Арсения освещает все вокруг. — Эй, давай наперегонки, — говорит он, — до буйков? — Я в отвратительной форме, ты выиграешь, Арс. — Я буду тебе поддаваться. Арсений ныряет, выныривает где-то недалеко впереди, манит пальцем и ныряет снова. Антон, конечно, плывет за ним и, конечно, не может угнаться. — Арс, ну притормози! Куда ты делся? Арсений? Ну, Арс!

***

— Охуеть! — хрипит Сережа. Арсений задыхается. Взгляд Паши блуждает по потолку. — Я не то чтобы сомневался, Арсений. Но сомневался… Нельзя делать с тем, кого любишь настолько отвратительные вещи. — Ты Сомневался? — рычит Арсений. — Ты сомневался? — Не орите, блядь, — шипит Сережа. — Да, сомневался. И без тебя все было хорошо. — А ты уверен? Ты же не сидишь с Антоном двадцать четыре на семь. — Сижу! А ты нет. — Да я бы… — Арсений вскакивает со стула. Сережа с усилием сажает его обратно, придавив плечо ладонью. — Не орите! Иначе выкину из дома обоих проветриться. — Ты бы сам лег спать, — говорит Арсений, сбрасывая руку. — Не командуй! — Какая неприятная беседа, — тянет Антон, заглядывая на кухню. — Обо мне сплетничаете? Сережа качает головой. — Разбудили! Иди сюда, Шастунчик. — Чего тебе, Пироженка? Антон прислоняется к стене спиной. Ноги держат плохо. Волоски на руках дыбом. Картинка яркая до рези в глазах, зрение настраивается как бинокль. И ощущения тела вдруг наваливаются все разом: болит содранная спина, руки и колени; ноет затылок. Пассивный покой этого дня рассыпается, сжатый тяжелой рукой где-то в районе солнечного сплетения. Голова тяжелеет. Действие таблеток как будто ослабевает. Кажется, организм сдается под давлением чужой химии. Догнало. Странно, что только сейчас. Паша и Арсений синхронно имитируют безмятежность на лицах. Сережа мрачный, как и обычно, в последнее время. — Хочу цветов, — говорит он. — Каких? — Антон уверен, что Сережа шутит, но решает уточнить. Цветы, даже ради прикола, притащить не сложно. — Не знаю. — Определишься, скажи. — Обязательно, — бурчит Сережа и, судя по разгладившейся морщинке на лбу, немного оттаивает. — Чайку? — И пожрать. Жрать хочу! А вы по крепким, я смотрю, вдарили? — Решили скрасить вечер. — Паша подливает себе еще, хотя бокал и так уже наполовину. Пуст. — Давайте сразу проясним, — Антон все-таки отлипает от стены и морщится — затылок отзывается болью, — я натворил что-то? — Нет. — Сережа активно мотает головой. — Вы смотрите так, будто натворил. — Нет, мы просто устали. — Паша тяжело вздыхает. Арсений молчит, и Антона это напрягает. Напрягают бегающие по коже мурашки, зудящие кончики пальцев и гудящий висок. Арсений молчит, а Антону хочется, чтобы говорил. Говорил. Говорил. Говорил. — Парни, в гостиную, может? — предлагает Антон. — Ща, чай тебе намучу, Шастунчик. Сережа, качнув стул, отъезжает от стола. Арсений встает быстрее. — Давай я? Сережа прищуривается. — Давай ты, без разницы. Печеньки захвати. — А они есть? — Наверное. Арсений дожидается, пока из-за стола вылезет Паша, и передает ему бутылку и свой бокал. — Паш, еду закажи, холодильник пустой. — Я в курсе. Заказал уже Они молча пялятся друг на друга. Не выдерживает Сережа. Хватает Пашу под локоть и тащит за собой. Антона тоже бесцеремонно утягивает, хотя он активно упирается. Арсений наблюдает за их сплетенной кучей с эмоциями, которые очень сложно распознать. — Да, Серый, стой! Медленнее! — умоляет Антон. И отбивает плечо об стену, наступает на ногу Паше, успевает притормозить у дверного косяка, выставив ладонь, иначе влетел бы лбом. Еле выпутывается из хватки. Сережа с негодованием оборачивается. — Ну чего вы? — Я такой прыти от тебя не ожидал, — Паша потирает бедро, — чуть не разбил бутылку. Антон, у тебя еще есть? — Не знаю, это же вы залезли в мой бар, я вообще попить водички хотел. — Арсений, — орет Сережа, — воды захвати. — Да я сам себе налью, — возражает Антон и делает пару шагов назад на всякий случай, потому что Сережа уже тянет к нему руку. Паша почему-то морщится, а потом отмахивается: — Иди пей, только не захлебнись. — Паш! — Шастун, я устал, дай мне тишины. — Мы что, молча будем пить? — бурчит Сережа. — Да, Матвиенко, молча! Паша демонстративно покачивает бутылкой и идет в гостиную. Антон пятится от Сережи. — Я попить. — Ты каждое свое действие собираешься озвучивать? Антон мотает головой и, развернувшись на пятках, возвращается на кухню. Стучится зачем-то. Арсений оборачивается. — Тебе воду дать? — Ага. А ты чай в чайнике заварил? Там вроде пакетики есть. — Есть. — Арсений протягивает бутылку с водой. — В чайнике заварил. Антон забирает, мазнув пальцами по пальцам, и вздрагивает. Разряд тока прямо в мозг. Арсений сжимает руку в кулак. И начинает слишком активно распахивать шкафы. Антон свинчивает крышку с бутылки, делает глоток и с улыбкой интересуется: — Тебе помочь, может? — А где печенье? — Не уверен, что в доме осталось хоть что-то из еды. Паша недавно провел ревизию и все выкинул. — Ясно. Арсений перестает мучать шкафы, опирается на столешницу ладонями и опускает голову. Антон огибает стойку и останавливается на расстоянии вытянутой руки, касаясь мягко чужих волос. — Затылок у тебя не обгорел. Арсений разворачивается и несколько секунд просто смотрит Антону в лицо. — Нет, не обгорел. — И нос. Бумажка спасла! — Ты налепил ее и ржал. — Конечно, я ржал. Арсений выдыхает почему-то с облегчением и смеется. — Хорошо позагорали? — Ты мне скажи. — Антон улыбается. — На мой взгляд, отлично. — И на мой. — Стоит повторить, да? — Да. Арсений закрывает глаза. — Только игнорировать меня не надо, Арс, я же предлагал встретиться несколько раз. — Извини, я улетал, меня почти месяц на планете не было. — Ого! Куда? — Мы помогали научной экспедиции с марсианскими спутниками. — Вскрыли? — Нет, мертвая тема, мы не обладаем нужными технологиями. — Арсений потирает ладонью лоб. — Налить тебе чай? — Не надо пока. Антон роняет бутылку на стойку и подходит вплотную. Арсений сглатывает и делает вдох, будто в воду нырнуть собирается: — Антон! — М-м-м? — Чай? — Чай, — соглашается Антон и целует. В голове приятно пустеет, и пружина внутри разжимается. — Антон, — хрипит Арсений и дышит загнанно, неуверенно опускает руку на плечо, другой касаясь запястья. — Что? Нацеловался уже за сегодня? — Я… нет! Арсений наконец отвечает. Они сталкиваются носами, и Антон смеется, кусает подбородок, потом верхнюю губу и продолжает улыбаться, даже когда Арсений на вдохе зарывается ему в волосы и целует глубоко, не грубо, но настойчиво и чертовски хорошо. Антон позволяет себе отключиться, плавает в блаженном покое, отдав контроль. Ощущения яркие, будто таблетки перестали действовать. Перед глазами белые вспышки от удовольствия. Арсений заводится, кусает шею, вылизывает, притирается бедрами… И отпускает. Отходит на шаг. — Давай чай попьем? — Чай? — Антон с трудом выныривает в реальность, мозг тормозит, тело не слушается, плавится. — Ты прав, мне нужно что-то покрепче. — Арсений хватается за чайник как за спасательный круг. — Пойдем к парням. — Пойдем, но я через полчаса точно спать. Долгий день. Арсений кивает. — Да, тебе бы поспать. Антон сплетает их пальцы. Арсений выглядит потерянным. Идет в гостиную послушной собакой на привязи, согласной на все. Сережа, слившись с диваном, залипает в голографический экран на мемы. Паша жутким взглядом пялится в окно на залив. Арсений ставит чайник и чашку на столик, касается мимолетно груди Антона и присоединяется к Паше. В том числе по жуткости взгляда. Антон разваливается на диване, наливает себе чай, греет холодные руки о чашку и смотрит на Сережу, мрачного, но расслабленного. — О чем задумался? — Вообще ни о чем, — мгновенно откликается Сережа, — мемы, видишь, листаю. — Присылай. — Да я прислал уже. — Перед сном гляну. — Вкусный чаек, Шаст? — Доставщик у двери, мистер Шастун, — оповещает умный дом. — О, еда! — Антон радостно подскакивает. — Я заберу, — говорит Арсений и вылетает из гостиной со скоростью межзвездного крейсера. Паша кидает ему вслед: — Я же пошутил, Арс, не надо так реагировать. — Это шутка была? — орет Арсений из коридора. — Ну сарказм, ты же меня знаешь. — Я отвык, Паш. Арсений появляется в двери, тряся пакетами. — Разбирайте! И садится на диван рядом с Антоном. Антон на автомате прижимается вплотную и накидывается на пакеты с остервенением бродячей голодной псины. Булку засовывает в рот сразу же, остальное рассматривает в поисках своей еды. — Шпасибо, Паша! Паша прищуривается и переглядывается с Арсением. — Аппетит появился? Хорошо. — Слушай, да! Антон с упоением принимается хлебать суп. Сережа косится и отпивает из своего бокала. — Кушай, кушай, Шаст! — радостно говорит Паша. — Что еще из этого мне? — Что хочешь бери. — Арсений придвигает еду ближе. Сережа кивает как болванчик: — Приятного аппетита! Антон съедает суп, какую-то лапшу, роллы, весь сырный пирог и стонет: — Я, кажется, отсюда не встану. — Переваривай, удав, — ухмыляется Паша. Арсений глушит улыбку бокалом. — Посмотрим что-то вместе или спать? — спрашивает Сережа. — Я склоняюсь к спать, но, если вы хотите смотреть, то я с вами, потом только растолкаете меня, ладно? — Я, наверное, спать, — Антон зевает. — Иди спать, — судя по голосу Паша даже не предлагает, настаивает. — А ты? — Я тоже скоро пойду. — А ты, Арс? — Антон не знает, зачем спрашивает. — Я планирую с Пашей накидаться. Слишком измученный у Арсения вид для этого плана, но Антон не собирается спорить. Кивает, отворачивается и встает. Сережа подтягивается за ним. Они поднимаются по лестнице вместе. Сережа сворачивает в гостевую и говорит вдогонку со смешком: — Не заблудись, только недавно начал замечать, что у тебя здесь вообще-то лабиринт. — Ну не настолько без андроида я все засрал, не надо, Сереж. Матвиенко фыркает. — Спокойной ночи, Шаст. Антон плетется в свою комнату. Окна затемнены, постель не заправлена, простыни, кажется, недавно менял Паша. Антон и сам бы мог, но у Паши на все свое мнение. Даже на цвет постельного белья. Бежевый — успокаивает. Заснуть быстро не удается. Иногда таблетки выключают за секунду, но не сегодня. Сейчас сознание неожиданно чистое. Спать хочется, хотя это скорее полудрема. Антон лежит и вспоминает Арсения и солнце. Арсений как мираж с глазами цвета неба, мягкой кожей солеными губами, нежными касаниями, ласковым голосом и ярким смехом. — Шаст? — шепчет Арсений. Антон улыбается и только через мгновенье понимает, что голос не из его воспоминаний. — Арс? — Не спишь. — Ага! Накидался? — Немного, а Паша накидался, на диване заснул. — Серьезно? Ну хорошо, что спит. — Он спит, а ты нет. — Арсений говорит ласково, но тревоги в голосе до краев. — Я в последнее время много сплю из-за лекарств, сегодня вот не спится, лежу, думаю. — О чем? — О тебе. Арсений вдыхает и не выдыхает. — Я здесь. Он заходит и закрывает за собой дверь. — Я знаю, но я давно тебя не видел, а звонил ты редко, Арс. Арсений садится на кровать, смотрит в глаза, долго. Антон не отводит взгляд. — У меня для тебя есть подарок, Шаст, правда я тебе его уже дарил. — Арсений криво улыбается. — Заинтриговал. — Никакой интриги. — Он вытаскивает из кармана браслет. — Ого, — Антон подползает ближе, смахнув одеяло на пол, — ты за ним нырял в залив? — Нет, найти его в океане невозможно, я сделал новый. У меня было много времени. — Древо ведь мертво! — Да, но в особняке хранилось кое-что с черного рынка, не осуждай. — И не собирался. — Держи. Антон забирает подарок, огладив чужие пальцы. Арсений так и замирает с протянутой рукой, роняет ее, только услышав вопрос: — Ты выточил его сам? — Заметно, да? — Как ты смог вообще? Оно же тверже… — С помощью марсианских артефактов. Антон перебирает бусины. — Это впечатляет. — Нравится? — Конечно, ты еще спрашиваешь? Реликвия, которой… сколько лет? — Я не знаю точно, миллионы, он старше, чем человечество. — Спасибо. Антон аккуратно надевает браслет. — Я рад, что тебе нравится. А теперь постарайся заснуть, ладно? — Ты куда? — На базу. — Ты серьезно? — Да, мне нужно… — Нет, подожди! Ты можешь остаться. — Антон едва успевает поймать чужое запястье, ухватиться как утопающий за соломинку. — Оставайся. Пожалуйста. — Антон. — Арсений снова смотрит так, будто не может насмотреться. — Шаст… Антон гладит его пальцы. Дыхание у Арсения сбивается, он размыкает губы, в глазах отчаяние и обреченность, нет больше той безмятежной синевы, сияющей ярче солнца еще пару часов назад. Антон хочет спросить, что случилось, но Арсений сам вдруг тянется навстречу, сглатывает, закрывает глаза и целует. Антон пальцами скользит по его щеке, цепляет подбородок, заставляя запрокинуть голову. Арсений хватает ртом воздух. Антон чувствует запах кожи. И не отпускает чужие губы ни на секунду даже для вдоха, целует до белых вспышек под веками. Вылизывает шею, потому что кожа одуряюще сладкая. Соленая. Арсений стонет. И через мгновение отстраняется. — Прости… — Останься. — Антон сжимает чужую руку своими, начинающими дрожать. Арсений замечает. Взгляд темнеет. — Шаст, завтра с утра я занят, но потом свободен полностью и готов весь день провести с тобой. — Я хочу на пляж. — Значит, полетим на пляж. А сейчас ложись спать. Спокойной ночи. — Спокойной ночи. Арсений соскальзывает с кровати и уходит, тихо закрыв дверь.

***

— Паш, ну это мое, — стонет Сережа, — отдай! — Тебе жалко? — Не жалко, но я тоже хотел этот сэндвич. — А почему с похмелья только Паша? — интересуется Дима и флегматично прихлебывает кофе с абсолютно омерзительным звуком. Антон морщится. — Паша пытался расслабиться, — говорит Паша. — У Паши сегодня выходной. — Разве это выходной? — слабо возмущается Антон умирающим голосом и все-таки валится на диван. — Я в трусах в гримерке жду, пока мой костюм подошьют. — Ну, не припомню такого, чтобы на тебя костюм с первого раза сел, — замечает Сережа и принимается за Пашину яичницу. — Ты же вроде рвался на работу, Шаст? — Дима снова отвратительно прихлебывает. — Примерка шмоток — это не работа! — Именно, — соглашается Паша. — Если мы ничего не делаем ртом — это не работа. Значит, сегодня выходной. Еще полчаса, Шастун, не ной. — Мой рот, к сведению, — Сережа замирает с пластикой вилкой у подбородка, — создан для любви. А я им, к сожалению, работаю. — Бордель недалеко, Матвиенко, — не удерживается Паша и вскакивает, уворачиваясь от метко брошенной вилки. Антону на плечо прилетает кусок яичницы. — Вот, — Дима отступает на пару шагов и прячется за креслом, — вот поэтому нас заставили переодеться в свое, пока мы ждем Антона. А то началось: да мы аккуратные, зачем снимать, потом снова надевать долго. И жрать сели. — Прикиньте, — ржет Сережа, — журналисты на балу у нас спрашивают: «А почему все костюмы в пятнах, задумка дизайнера»? — Ага, а мы едой подрались, Сереж. — Антон ухмыляется. — Я бы пошел в костюме яичницы. — Не сомневаюсь. Насколько яичница подходит к теме бала? — Где-нибудь курица точно является священным животным. Религиозно? Религиозно. А я дитя курицы. — Жареное, Шаст? — И с беконом. — С беконом нельзя. Оскорбишь чувства определенных верующих. — С вермишелью. — Из твоих волос? — Из моих волос, Сереж. Дима со страшным лицом поворачивается к Паше. — Мы же сдадим их в психушку? — Конечно, — Паша много кивает для убедительности, — сразу после. Антон дебильно-нервно хихикает. — Да я и сам поеду. У меня врач и еще врач, и еще. Кстати, я, получается, занят до четырех. Давайте на пляж сгоняем, пока погода хорошая. Я Арсению обещал. Паша и Сережа переглядываются. — Можно, — наконец говорит Паша. — Можно, — соглашается Дима, удивленно глядя на резко помрачневшего Сережу. — Тогда я Арсению напишу. Или позвоню. Лучше позвоню. Сережа закатывает глаза. Арсений не отвечает долго. Его голографический образ в центре комнаты появляется за секунду до того, как Антон собирался сбросить. — О-о-о, — оживляется Паша, — Арсений, выглядишь потрясающе. Смотрите и учитесь. У тебя похмелье? Не беда! Просто смени тело. Вуаля, ты свеж и прекрасен! — И ты женщина, — добавляет Сережа. — У меня не было похмелья, Паш. — Арсений переминается с ноги на ногу в туфлях на высоченных каблуках. Ему, очевидно, неудобно. — Красивая грудь, — замечает Дима. — Ой, Поз, — стонет Сережа, прикладывая ладонь к глазам. — Ничего, Диман Арсению всегда сомнительные комплименты кидает, — ухмыляется Паша. — Я им восхищаюсь. Грудь действительно шикарная, Арс. Платье ее, кстати, совсем не скрывает. — Спасибо, извращенцы! — Арсений кланяется. — Боюсь спросить, чем ты сегодня будешь заниматься, — говорит Антон и ловит себя на том, что бессознательно дергает подаренный вчера браслет. Арсений в этот жест впивается. — У тебя есть какие-то предложения? — У меня определенно есть, — мурчит Паша. — Какие, Павел? — Арсений кокетливо поворачивается боком, заправляет волосы за ухо, обнажая шею, и немного приподнимает край платья на бедре. Антон единственный, кто начинает дико ржать, хотя будь ситуация иной, он запал бы. Парни косятся. Арсений почему-то теряется, сдувается. — Шаст! — Прости, — Антон отфыркивается, смех все еще булькает в горле, — я не ожидал такого тяжелого флирта. — Есть ощущение, что в твоем вопросе был контекст, довольно унизительный для меня. — О-хо-хо, — Паша хлопает в ладоши и так радуется, будто не он страдает тут от похмелья, — Ша-а-аст, сейчас отхватишь от этой знойной брюнетки. Принесите попкорн. Антон прищуривается. Странно, но Арсений все же разный в каждом своем теле. Иначе обрабатывает информацию и доносит ее. Но способ мыслить не меняется. Не меняется взгляд. Антон, кажется, тоже не одинаков с оболочками Арсения. С этим телом хочется быть бережнее. Непонятно почему. Инстинкт или социальная надстройка. — Знойная брюнетка может сесть мне на лицо. Прости, Арс. С этим телом хочется быть бережнее, но у Арсения слишком много издевки на дне зрачков. — Принято, Шаст. — Извинения или?.. — И предложением я тоже воспользуюсь. — Я рад, Арс. — Господи, хватит! — умоляет Сережа и давит кулаками на глаза. — Все потренировались в остроумии? — спрашивает Арсений после недолгого молчания. И нервно скидывает туфли. — Остроумии, — передразнивает Паша. — Это было дохрена остроумно. Нет! У меня для тебя, кстати, есть новости, Паш. — Какие? — Тебе правда интересно? Или продолжим обсуждать наличие у меня вагины? — Вы о чем? — вклинивается Антон. — Не знаю пока. Либо о врачах, либо о вагине. Сейчас Паша решит. — Сейчас Паша решит, — говорит Паша, — съездить тебе даже по этому лицу. — Давайте лучше съездим на пляж, — быстро предлагает Антон. Такая резкая смена тона пугает. Арсений нахмуривается. — На пляж? — Мы же хотели, Арс. Погода хорошая. Вчера же здорово было. — Да, здорово! — Поехали на пляж, Арсений, — настаивает Паша. — Я из-за тебя всю ночь не спал, мистер Воля. — Я из-за тебя нажрался. Поехали. Отдохнешь. Обсудим. — Получу по лицу. — Для начала я сниму оттуда Антона, дорогой. Арсений собирается что-то ответить, но в итоге отмахивается. Паша качает головой. Антон поворачивается к Сереже, тот смотрит в пространство абсолютно безразличным взглядом. Дима непонимающе косится на каждого по очереди. — Во сколько? — Арсений щелкает пальцами, чтобы привлечь внимание. — В два устроит? — Паша потирает лоб ладонью. — Да в смысле? — вскрикивает Антон. — Я к четырем освобожусь. — А мы к двум. Арс, в этой оболочке можешь приезжать сюда хоть сейчас. Я жажду тебя увидеть. — Паш, — стонет Сережа, — серьезно, хватит. — Мне придется из нее вылезти, Павел, она для бала. — Тебе на бал целую оболочку готовят? Интересно. — Целое представление, ты будешь впечатлен. — Я уже впечатлен. Антон чувствует, как полнится вопросами его гудящая голова. И он вываливает сразу все: — Какие врачи? Почему ты не спал? Ты пойдешь на бал? Ты раньше на нем присутствовал? Паша и Арсений перестают зло пялиться друг на друга и переключаются на Антона как по команде. — Паша хочет, чтобы я нашел тебе еще парочку хороших врачей, — говорит Арсений. — Еще врачей? Не надо. Паша хлопает Антона по плечу. — Надо, Шастун, надо! А не спал Арсений, потому что я его озадачил поиском, собственно, а он ответственный человек. — Очень ответственный, особенно если меня заранее предупредить и посвящать в детали. — Так приезжай, обсудим. И не забудь свою шикарную грудь. — Я постараюсь приехать к двум. И ты все-таки отхватишь. — По лицу? — Паша мерзко ухмыляется. — Используй мое лицо иначе. — Я один хочу быть подальше от этого флирта, — заебанно интересуется Сережа? — Не один, — откликаются одновременно Антон и Дима. — Прошу прощения, Павел, обойдетесь без груди, но… Арсений легко сбрасывает платье к ногам и отключается, напоследок с удовольствием заценив охреневшие лица. Дима давится кофе. — Эксгибиционист, бля, — мрачно говорит Сережа. — Паш, ты что здесь устроил? — Ничего. Ну серьезно, бить друг другу лица мы с ним, значит, можем, а сказать ему про сиськи я не могу? — Хоть про сиськи, хоть про письки. — Сережа отмахивается. Дима плюхается на кресло и качает головой: — Я не буду комментировать. — Не опускайся на мой уровень. — Паша зарывается руками в волосы. Антон косится на него с недоумением, пытаясь понять, что пропустил. Или банально забыл, память в последнее время сильно шалит. — Зачем ты попросил Арсения найти мне еще врачей? Их и так пятеро. — Надо, Шастун. — Ты перебарщиваешь, папочка. — Возможно. Где там твой костюм? Надоело здесь сидеть. Иди и узнай. — Паш, что случилось? — Я устал, — шипит Паша. — Я устал. Я же могу устать, правильно? — Учитывая вчерашний день, ты вообще бодрячком. Паша недобро прищуривается, но ничего не говорит. Антон утыкается взглядом в диван. — Ну-у-у, — тянет Сережа, — обсудим сиськи? — Матвиенко! — рявкает Паша. — Тишину оформи. — Ладно. Сережа пожимает плечами, берет коробку из-под пиццы и переворачивает Антону на живот. Антон тупо моргает несколько секунд. — Сереж? — Атмосфера какая-то гнетущая, Шастун. — Не я нагнетаю. — Повесели меня. Антон швыряет первую попавшуюся пустую тарелку в Сережу. В ответ прилетает далеко не пустая. Кетчуп трагично стекает по груди в районе сердца. — Ты убил меня, — патетично восклицает Антон и делает вид, что умирает. — Вот тебе и костюм яичницы, Шаст. В дверь стучат. — Антон Андреевич, ваш костюм готов. Сережа складывается пополам от смеха и хрипит задушенно: — Иди, Шаст, примеряй! Антон прижимает кулак ко рту. — Я не хочу объясняться за кетчуп. — Всего лишь кетчуп. Салфеточкой протрешь. — Серый, идем, протрешь меня? Сережа цыкает. — Идем, ладно. Эти двое, — он тыкает пальцем в Пашу и Диму по очереди, — меня слегка нервируют. Паша отмахивается. Антон выходит в коридор, пропускает Сережу перед собой и дергает его за локоть. — Сереж, а что происходит? — Ты про Арсения и Пашу? — В том числе. Сережа сникает. — Грызутся, видишь же. — Зачем они пытаются привлечь других врачей? Я не в курсе чего-то? — Шаст, Паша волнуется за тебя. Вот и все. А Арсений… Это Арсений. — Я просто… — Антон с силой прижимает ладонь к глазам. — Из-за лекарств мне иногда кажется, что я выпадаю из жизни, не понимаю, где реальность, а где мое сознание дает сбой. Сережа отворачивается и тянет Антона за руку вперед по коридору в гардеробную. — Ты слишком заморачиваешься. Идем кетчуп ототрем, а? — Кетчуп. А мне понравилась твоя идея с костюмом яичницы. — Я тоже от нее в восторге. На балу ты был бы самым модным. — Думаешь, Арсений присутствовал на других балах? — спрашивает Антон, не успевает себя остановить, эта мысль давит на череп изнутри, грозясь его раскрошить. — Видел нас? — Это уже не имеет значения, Шаст. Он с нами.

***

— Если бы они знали, насколько он несчастен, вряд ли бы продолжали смеяться, а мы бы остались без работы. — Я верю вам, — говорит Мэри и смотрит пронзительно, оценивающе. — Антон, сегодня мы побеседуем об Арсении? — Да, давайте. Антон удивляется сам себе, что согласился так легко. Тема страшная, горькая, больная, мучительная, невыносимая. Не уходящая из сеансов никогда. Сотни лет выворачивающая нутро ребрами наружу. И вес камня под солнечным сплетением становится лишь больше. — Хорошо, что именно вы хотите обсудить? — Наши отношения. Дружеские, конечно, других не было. — И вас беспокоит… — Наверное меня беспокоит тот факт, что других не было. — Что еще вы испытываете кроме беспокойства? Антон задумывается ненадолго. Пожимает плечами в полной неуверенности. — Непонимание. Злость. — Эти чувства нормальны. — От Мэри наоборот исходят уверенность и спокойствие. — Но они очевидно мешают мне двигаться дальше. — Вы жили и двигались дальше, что заставило вас вновь вернуться к этой теме? — Некоторые обстоятельства моей личной жизни. — Мы говорим о ваших отношениях с андроидом? — Да. Нет. Антону хочется затормозить со всей дури, чтобы педаль в пол, чтобы лбом об руль, чтобы потом весь день не варится в адском котле собственных разрывающих голову мыслей. — У вас очень сложная ситуация. То, каким создан андроид… — Да! — перебивает Антон резко и громко, выдыхает и продолжает тише: — Здесь проблема. Я, знаете, постоянно сравнивал, искал несоответствия и радовался, когда находил. Кажется, я один радовался. — Он другой, и вы это понимаете. — Мэри обозначает легкую подбадривающую улыбку. — Вы это понимаете. — Да, но осознал я поздно, сначала злился, даже указывал Арсению на несоответствия, дергался от вида синей крови. А он часто не понимал, почему я раздражен, почему пугаюсь. Потом я привык, конечно. Арс другой. Поэтому мы в итоге сошлись. — Он другой, но и Арсений тоже. Таким его создали. Мне жаль, Антон. — Спасибо. — Антон всегда благодарит Мэри за сочувствие, ощущает, что это правильно для самого себя. — И я понимаю: отношения, как с ним, с его прототипом бы не вышли. — Вы хотите понять причины? — Хочу! — Получается излишне напористо и громко. Мэри склоняет голову к плечу. — Они все еще очень важны для вас. Констатация факта. — Да! — Почему? — Потому что мне нужно жить дальше и не жрать себя каждый день. — Скажите, — Мэри смотрит в планшет, — а мистер Кадмин… — Что мистер Кадмин? — снова перебивает Антон и ловит себя на мерзком чувстве резко вспыхнувшей ярости, которую явно вызвала не Мэри, хоть и отвернулась. — В контексте этой ситуации нам стоит поговорить о нем? «Да мы, блядь, только о нем и говорим. Об Арсении. Об Арсении. Об Арсении!» — думает Антон, но вслух произносит, понизив голос, а заорать бы: — Давайте. — Для начала я бы хотела понять ваше отношение к нему. — Сложно. — Антон безразлично пожимает плечами. — Не знаю. — Как вы познакомились? — На одном из совещаний ТНТ. Мимо человека с крыльями сложно пройти. — А дальше? — Мы сталкивались по работе. Коллеги! — На последнем слове в голос прорывается язвительность. — Вы все еще коллеги? Или можно охарактеризовать ваши отношения иначе? — Ну, мы уже не только коллеги. Антон бы убил себя за такое вытягивание информации, но Мэри спокойна. Профессионал. — Хорошо. Как это сказалось на ваших отношениях с андроидом? — добавляет быстро: — С Арсением. — Не позитивно. Она кивает. — Вы все еще в отношениях? — Только для СМИ. — Я сочувствую вам. — Спасибо. Я сам виноват. — Полагаю, — Мэри задумывается на секунду, — да. Но внимание аудитории колоссально. Мне жаль, Антон. — Спасибо, — повторяет Антон и на миг ощущает легкость. Лишь на миг. — Вы спросите, почему вдруг Кадмин? — Да, я хочу понять. Вы часто упоминали его, но заговорили больше сейчас. — Он напомнил мне Арсения. Человека Арсения. Настолько напомнил, что им и оказался. — Что вы чувствуете к мистеру Кадмину? — Разное. Мэри выжидает. Антон молчит. — Для вас отношения с ним ценны? — Да. — Насколько? — Довольно сильно. — Так что вы чувствуете? — Разное. — Антон не может вытащить из клубка собственных мыслей ни одного конкретного чувства и повторяет: — Не знаю. — Сейчас первое чувство, пришедшее к вам? — Страх. Боль. Вина. — Вы боитесь мистера Кадмина? Неправильное имя бьет по нервам. — За него! — Это касается его профессии? — Да! — Вы боитесь потерять его? — Да! — хрипит Антон. Снова. — Это вполне понятный страх, Антон. — А еще я осознаю, что отношения с ним невозможны. И дело не в профессии. Он действительно похож на Арсения. Охуенно похож, одно лицо вообще! Димитрий Кадмин. Арсений Попов. — Я очень хорошо понимаю, — продолжает Антон, и камень в солнечном сплетении давит на сердце, переворачивает кишки, — что ничего не выйдет. — Но вы можете попробовать… — Знаете, Мэри, я устал. Жизнь, которую я хотел, у меня была. Я сам ее разрушил. Я уже сказал вам, что загнал себя в угол. — Опишите жизнь, — Мэри подается чуть ближе, — которая вам нужна. — Которая у меня была. — Да. Что она включает в себя? — Арсений! — Антон не задумывается ни на секунду. — Такой другой, каким он хочет быть. Дурацкие совместные вечера с просмотром сериалов, завтраки, обеды, ужины, съемки, друзья. Нормальная жизнь! — Вы думаете, в новых реалиях это невозможно? — Это невозможно! — Вы говорили с мистером Кадминым? — Да, — на языке и в горле горечь, — достаточно, чтобы понять: такая жизнь ему не подходит, жизнь со мной не подходит, также как жизнь со мной не подходила Арсению-человеку. — Мистер Кадмин уже в вашей жизни. — Да. — Вы включили его в свою жизнь сами. Антон прекрасно понимает, к чему ведет Мэри. — Вы скажете сейчас, что мне в моей жизни чего-то не хватало, да? Иначе не появился бы мистер Кадмин. — Я бы сформулировала по-другому, но суть вопроса была бы именно такой. — Мне всего хватало. Абсолютно. — И все же. Кто для вас мистер Кадмин сейчас? Мэри терпеливо озвучивает один и тот же вопрос в разных формулировках. Антон по-прежнему не знает, как на него ответить. — Это сложно. — Хорошо. Вы понимаете, что Арсений-андроид не человек Арсений? — Понимаю. — Вам бы хотелось, чтобы он был как человек? — Нет, я бы хотел, чтобы он был самим собой, в этом и смысл. — А мистер Кадмин? Вы хотите, чтобы он был как человек Арсений? Требуете ли вы от него того же, что хотели от Арсения? На сеансах всегда наступает момент, когда проще выйти в окно, чем объяснять вещи, о которых приходится лгать даже психиатру. «Мэри, тут такое дело, мистер Кадмин — это Арсений. Как поступим»? — Антон еле сдерживается, чтобы не выпалить. — Да, требую. И мы возвращаемся к тому, с чего начали. К причинам, по которым мы не могли быть вместе с Арсением. Мэри сочувственно склоняет голову. — Вы любили его, Антон, и ваша любовь… — Моя любовь, — рявкает Антон, — не дала мне ничего кроме горя и боли. — Да, наши чувства приносят нам боль. Чувства к Арсению вы законсервировали. Сотни лет в вас копились горе и любовь. Нужно время… — Которого у меня возможно нет. — Антон сегодня никак не перестанет перебивать. — Я видела голограмму вашего мозга и говорила с другим вашим врачом, ничего критичного. Вас это беспокоит? — Мало беспокоит. Мэри смотрит внимательно. Антон вздыхает, но не продолжает. — Ладно. Вам нужно время, Антон. Прожить ваше горе. Отпустить человека, которого вы любили. В вашей ситуации это особенно сложно. Но вы прекрасно понимаете, что андроид не Арсений. Что мистер Кадмин не Арсений. — Он очень похож. — Верю. Отпустить сложно. Нужно время. — И лекарства. — Здесь лекарства не помогут. Но сделают легче, соглашусь. — И сколько нужно времени, чтобы отпустить? — Антон хоть сейчас готов начать отсчитывать секунды до нормальной жизни. — Индивидуально. — Сколько еще мне будет так плохо? — Недолго. Станет легче, уверяю вас. Мэри лжет, жалеет. — Что мне делать? — А что вы хотите делать? — Не знаю, то же, что делал всегда. Но не в одиночестве. — Вы имеете в виду кого-то конкретного? — Наверное. — Мистера Кадмина? — Нет. Не знаю. Профессионально врать себе — суперспособность. — Андроида Арсения? — Возможно, я не знаю, все не так, я принимаю неверные решения, я не могу заставить… — И не нужно никого заставлять, особенно самого себя. — Не нужно, — соглашается Антон, сжимая кулаки. Мэри делает вид, будто не заметила. — Вы хотите, чтобы и мистер Кадмин, и Арсений-андроид любили вас сейчас так, как должен был любить человек Арсений? — Да, наверное, да, я не знаю. Я любил Арсения. Люблю. — Вам тяжело. Я понимаю. — Давайте сменим тему? — просит Антон и трет вспыхнувший болью висок. — Конечно. Мы можем закончить сеанс, если вы плохо себя чувствуете. — Нет, поем, голова пройдет. — Уверены? — Абсолютно. — Антон, я лишь собиралась сказать, что вы накладываете личность вашего друга на мистера Кадмина и Арсения-андроида. И я понимаю, что в вашей ситуации сложно было этого не сделать. Вы злитесь, Антон? — Вы любите указывать мне на мои чувства. — Потому что вы должны их осознать. Злости нужен выход. — Я злюсь потому, что мы повторяем одно и тоже. — Мы возвращаемся к определенным темам, — голос Мэри становится тише, — это неизбежно. — Я знаю, но я злюсь. — О чем ваша злость? — Я… Молчание. — О чем вы думаете? Первое, что приходит на ум. — Арсений. — Если бы вы не думали о нем, о чем бы вы сейчас думали? Странный вопрос. Антон не помнит, когда в последний раз думал о чем-то, кроме Арсения. Не помнит, когда Арсения, в принципе, не было в его мыслях. — О своем будущем. — А конкретнее? — Чем бы я занимался. Как жил. С кем… — Вы плачете. Неодобрения не чувствуется, только констатация факта. Антона это бесит. — Нет. — Чей голос у ваших слез? — Мой. Или Арсения. Не знаю. Мэри молчит. Антона это бесит тоже. Хочется укусить ее побольнее в нелепой попытке защитить себя. Поразительно, на что он способен, лишь бы избежать правды. Того, что причиняет боль. Мэри не палач, но пытает гораздо ужаснее тех же посланников. — Я просто не могу, — хрипит Антон и встает, — не могу его отпустить. Я не представляю будущего без него. Я хочу закончить сеанс. — Антон, сейчас мне нужна ваша помощь. Я не курировала вас с того момента, как вы перестали работать в полиции. — Я убивал людей. Будем снова говорить об этом? — Я пытаюсь понять, почему вы вернулись к темам, которые мы с вами обсуждали около двух веков назад. — Я закольцевался. — Помогите мне понять. Мэри поднимается из кресла, подходит ближе, но пространство оставляет, дает возможность пройти к двери. — Мне нужно время. Дверь в углероде условность. Антон ныряет в распадающиеся стены.

***

Такси зависает в потоке, выжидает, чтобы опуститься на уровень ниже и освободиться наконец из этой бесконечной пробки. Антон скользит взглядом по береговой линии, пытаясь найти друзей. Старается дышать глубоко и ровно. Старается успокоиться. Сознание после психиатра всмятку. Антон сам виноват. Сбежал. Вынырнул из углерода, не дав Мэри нормально закончить сеанс. Не ответил на ее звонок. Головная боль разрастается по-дурацки от висков к затылку. Сбоит имплант. И сердце вдруг начинает биться чаще. Грохочет в ушах. Предвкушение встречи с Арсением, который в мыслях постоянно. О нем страх, горе, боль. Любовь. О нем разговоры с друзьями и психиатром. Но не с ним. Волоски на руках встают дыбом, когда такси тормозит над нужной точкой и плавно снижается, пока не хлопает воздушной подушкой о песок. — Шаст! — Сережа приветственно машет руками. Антон выпрыгивает из машины и тут же указывает на Пашу и Арсения, валяющихся друг на друге. — Это что? — Спарринг, — откликается Дима, — по крайней мере, они так сказали. — Даже выглядит непристойно, — ржет Сережа и складывает из пальцев ножницы. Антон сбрасывает рюкзак и подходит ближе. Арсений оборачивается, получает под дых и сгибается пополам, морщась. — Эй, я тебя сильно? — обеспокоенно спрашивает Паша. — Нет. Арсений, улыбаясь, потирает грудь. Улыбка яркая. Антон даже немеет, слепнет на секунду. — А говорил, я тебя не достану! — радостно орет Паша. — Я отвлекся. — Да, конечно! Шастун, привет! Ты рановато. — Тяжеловато прошло, — мрачно бросает Антон. — Закончил раньше. — Расскажешь? — Паша нахмуривается. — Да там ничего нового. — Ясно. — Взгляд Паши в сторону Арсения красноречивый. — Угадал. — Антон кивает и интересуется: — Есть хочу, вы хотите? — Ага, — говорит Дима — Я как все, — Арсений пожимает плечами, растягивая уголок губ в улыбке. Антона пробивает на смех. Настроение скачет как Дима на шокерах при максимальной мощности. — А? — Ничего, Арс. Вы с Пашей что-то не поделили? — Я был расстроен отсутствием роскошной груди. — Паша смахивает невидимую слезу. — Держи себя в руках, — ухмыляется Арсений и подмигивает Антону: — Нет, просто бессмысленный спарринг. — Я тоже хочу спарринг. — Арсений качает головой. Антон корчит недовольную рожу. — Почему? — Я устал. — Ну, Арс! — Ладно, — сдается он и роняет руки по швам. — Удары только в корпус. Лицо, шея и ноги исключаются. Начинай! Антон делает, как ему кажется, резкий выпад. Арсений легко перехватывает занесенный кулак и обидно отталкивает. Улыбается. Другой выпад тоже блокирует, но отступает. Антон наоборот продолжает наступать, впрочем, уже не так активно. — Давай! — подначивает Паша. — Давай, Шаст, наваляй ему. — Эй, я думал ты за меня, — возмущается Арсений. И снова перехватывает руку Антона. Антон все же успевает задеть плечо и рычит: — Ты мне поддаешься. — Естественно. Арсений уклоняется от очередного удара. — Не поддавайся! — Если ты хочешь получить по лицу, лучше в углерод нырнуть. — Это неинтересно. Арсений бьет, и удар тяжелый, чуть выше солнечного сплетения, как раз там, где сгущается темнота, когда Антону плохо. Он закашливается. — Антон?! — В голосе слишком много плохо сдерживаемого беспокойства. И нежности… — Я в порядке! Продолжаем! Арсений с сомнением качает головой и бьет. Совсем без замаха. Антон уклоняется, удивляется, что смог, блокирует правую руку, левую скручивает — должно быть больно. Оказывается с Арсением лицом к лицу. Он даже не морщится. — Ты поддавался, Арс! — Сейчас нет. — Не верю. — И что дальше? — Я бы ударил по ногам и уложил тебя в песок. — Укладывай, — легко соглашается Арсений. — Будет больно и не по правилам. — Я разрешил. Теперь ты мне поддаешься? — Не хочу делать больно. — Спарринг все же слегка про боль. Антон отпускает чужие запястья и отступает на шаг, а потом манит Арсения пальцем ближе. Арсений проводит ложный выпад. То, что он ложный, Антон понимает, уже лежа на песке. Арсений валяется рядом с закинутыми за голову руками. — Не по правилам, — замечает Антон, залипнув на родинке на щеке. — Абсолютно. — Арсений улыбается. — Купаться пойдешь? — Конечно. Антон резво садится, скидывает футболку и шорты, замирает пальцами на запястье у браслета, потому что Арсений смотрит. — Лучше сниму, не хочу потерять. — Да. — Арсений подтормаживает с ответом, рот открылся, но звук вылетел несколько секунд спустя. — Купаться, Арс? — Да, да! Арсений наконец стягивает брюки и футболку. Антон, как и вчера, цепляется за каждый сантиметр голой кожи, за каждую родинку и шрам. Арсений замечает, конечно. — Я вижу твой взгляд, но я абсолютно не понимаю, что сейчас творится в твоей голове, Шаст. — Ты не поверишь, но там блаженная пустота. Я наслаждаюсь тишиной. — И тебе хорошо? — Да. — Антон щурится одним глазом, улыбаясь. Шторм в сознании действительно успокаивается, слабеет от солнечного света на дне чужих зрачков. — Я рад. — Потому что ты здесь! С тобой спокойнее! А это ложь. Боль и страх давят на ребра. — Спокойнее? — Сейчас, да, обычно, нет, — бормочет Антон. — Хорошо, — Арсений хмурится, — я понял. Он встает и протягивает руку. Антон хватается крепко, до побелевших костяшек и бежит к океану. Солнце в глаза — вода в лицо. Арсений обдает мощными брызгами, и Антон ныряет, уворачивается, щипает чужие ноги, подтягивается из воды по голой мокрой коже. Арсений улыбается и смотрит. — Ты смотришь, — повторяет за ним Антон, — но я абсолютно не понимаю, что творится в твоей голове. — Абсолютно ничего, Шаст. — Пустота? Арсений перестает улыбаться. — Ясность. И целует, зарываясь руками в волосы. На фоне возмущается Сережа, потому что Поз нудит о еде. Паша ржет над ними очень счастливо. — Арс?! — Что, нацеловался со мной уже? — Нет! Ты будто прощаешься. — Антон качает головой. Арсений целует снова. И голова кружится. Лучи солнца ослепительные. Антон хочет помнить этот момент. Постарается не забыть. — Я боюсь, — говорит Арсений. — Я боюсь тебя потерять. Останься со мной. — Я здесь, — шепчет Антон. — Ты здесь. — Парни, вам же пофиг, что мы закажем? — кричит Дима и получает шлепок по плечу от Сережи. — Абсолютно, — откликается Арсений. И целует. Антон успевает увидеть обреченный, осуждающий взгляд Паши, кажется, направленный на Арсения. — Шаст, глянь, — Паша размахивает руками, чтобы привлечь внимание, — там тебе Слава что-то скинул по поводу подкаста завтра, хочет услышать твое мнение. Антон не отвечает несколько секунд, просто не может оторваться от чужих губ. — Мое мнение, — наконец говорит он, — кого вообще ебет мое мнение? — Славу ебет. — Паша отвечает жестко. Антон реагирует на тон. Слава в текстовом сообщении извиняется почему-то. Антон боится открывать голосовое. И боится не зря. Слушает и тупо моргает, даже не находит в себе сил на внешние реакции. Арсений притирается носом к щеке. Антон отмирает. — Что-то неприятное, Шаст? — Нет, все в порядке. — Получается излишне дергано и громко. Паша косится. — Что там такое, Шастун? — Инфа по подкасту. — Ты можешь отказаться. — Реально? Слава говорит, не могу! Паша устало проходится по лицу рукой. Арсений отстраняется и заглядывает в глаза. — Антон? — Да ничего ужасного, правда, я предполагал, что так будет. Придется идти с копией. — Я понял. — Это хорошо, потому что я ничего не понял. Арсений осторожно касается губ, кусает верхнюю, прихватывает нижнюю, потом снова верхнюю. Целует жадно. Продолжает целовать и на песке, и за едой, и в такси, и через порог. Держит пальцы, держит закрывающуюся дверь и, улыбаясь, бросается обратно, когда Антон открывает ее снова. Арсений все-таки уходит. Но Антон спит хорошо впервые за очень-очень долгое время, хотя забыл принять чертовы таблетки.

***

— Не захлебнись, из такого корыта пьешь. — Имею право. — Антон откидывается на спинку кресла, продолжая пялиться в окно. День дождливый, но после жары ощущается приятным. Люди даже не прячутся под зонтами. — Ты меня просто так дернул с утра пораньше или по делу, Шаст? — С утра пораньше? Время — два часа. Я обедаю. — Херовый обед. — Я все сожрал прежде, чем тебе позвонить, По. Догоняюсь чайком. — Молодец какой! Что за дело? — По закашливается. Руками разгоняет сигаретный дым. Человек, которому раньше принадлежала эта оболочка, явно не курил. — Какой ты резкий, давай почирикаем сначала не о делах. — Антон склоняется ближе к голограмме. — Хорошо, как тебе погодка? — Нормально, купался и загорал вчера. Сейчас чаек пью, смотрю на дождик в окно. — Ты же в курсе, что проблемы с погодой связаны с поведением марсианских спутников? — Избавь меня от новостей, — умоляюще стонет Антон. — Прости, не могу. У меня тут еще вирус всплыл. — Какой? — Какой? — мерзко передразнивает По и корчит рожу. — Который спиздили наши друзья посланники. — Просто купи его. — Нахуя? — Пусть будет у тебя, учитывая, что он и был у тебя. — Ты собираешься его использовать, Шастун? — По прищуривается. — Нет, пусть будет, По. — Это оружие массового поражения! — Шипение громкое и возмущенное. — Ага, пусть полежит у тебя. — Антон даже в лице не меняется, сил на подобающую реакцию нет. — До лучших времен, — По лыбится. — Определенно самая хреновая штука, которую мы с тобой проворачивали. — Не спорю, зато не скучно. — Ты так это называешь? Ладно. Выяснили. Поехали дальше. Я тут Пытаюсь структурировать всю инфу, у нас имеющуюся… — И? — Много противоречий. — И? — Антон устало вздыхает. — Жги! — Арсений рассказывал тебе про свои экспедиции? — Э-э-э, не часто. Ты к чему вообще? — Не рассказывал, нахер они летали, — По повышает голос, — на полностью исследованную планету? — Он дружил с королевской семьей. — М-м-м, это та, в убийстве которой обвиняют Кадмина, да? — Что? Кто обвиняет? — Антон дерганно отставляет чашку на столик. — Ты не читал эти статьи? — Блядь, По, я ничего не читаю в последнее время. — Ну почитай, — По затягивается и снова закашливается, — оппозиция копает против посланников. Против Кадмина особенно. Логично, он же глава корпуса при Каррере, хоть и формально поддерживается Кавахарой. Впрочем, оппозиции поебать, кого валить, Кавахара типа оппозиция тоже, но на нее, как на сенатора, давят. — Я ничего этого не знал. — Ну теперь знаешь. Так нахера исследовать исследованную вдоль и поперек планету? — По, подожди, — умоляет Антон. — В чем обвиняют Кадмина? — Сам у него спроси, задай пару вопросиков. — Чего оппозиция хочет добиться? — Трибунала, очевидно. Шаст, — По щелкает пальцами, — не тупи. — Я тупой, я охуеть какой дебил! Антон вскакивает. — Тормози, — говорит По, вскидывая руки. — Я перезвоню. — Сядь, надо разобраться! — Мне тоже. — Давай вместе, Шаст. — Мне надо. — Не надо, сядь. Антон сдувается как воздушный шарик, выдыхает, опуская плечи. Заставляет себя свалиться обратно в кресло и хрипит тихо: — Жги, По. — Зачем исследовать исследованную вдоль и поперек планету? Последняя экспедиция Арсения была на Инненин тем не менее. — И? — И все участники экспедиции мертвы. Кроме Арсения. — И, видимо, Николь Банкрофт. Остался стек. По подвисает на несколько секунд. Интересуется с прищуром: — Откуда такая инфа? — Это догадки. — Ладно, допустим. Участники экспедиции на полностью исследованную планету мертвы. Почему? — Они что-то нашли. — Да, однозначно, Шаст, иначе херовые из них археологи. — И это стоило им жизни. Антон откидывается затылком на спинку кресла и пялится на плохо забитый гвоздь в потолке. — Не только им, — замечает По. В клубах дыма он напоминает какого-то персонажа из «Алисы в стране чудес». — А кому еще? — Инненин разбомбили вообще-то, целую, блядь, планету, ты забыл? — Нет, По. — Ты у Арсения спрашивал хотя бы, за что его так тогда? — Взгляд у По цепкий, с нехорошим огоньком. — Он не говорит мне, но я полагаю по политическим соображениям. Компромат. — М-м-м, ты компромат смотрел? — Немного, там дохуя читать. — Поделишься? — Снова нездоровый блеск в глазах. — Пока нет, прости. — Ладно. — По не упрашивает, несмотря на гложущий его интерес, но продолжает гнуть другую тему и нервы Антона: — Не могу избавиться от мысли, что с экспедициями что-то не чисто. Никакой информации нигде. Есть какая-то чепуха про поселения марсиан. Исследования будто бы велись там. Потом экологическая катастрофа. И пуф! Тишина! А исследования ведутся, только та зона становится охраняемыми военным объектом. А исследования ведутся. Потом опять пуф! И тишина! Военная база разгромлена! Чего же твой дружок исследовал? Почему экспедиции засекретили? Сплошные вопросы. Он точно ничего тебе не говорил? У миссис Банкрофт-то мы даже спросить не можем. Ни у кого спросить больше не можем. Планете капут. — По, — Антон промаргивается, не умещается вся тирада в голове, — тебе заняться нечем? Чушь же полная, мы нихера не знаем, это предположения. — А Каррера? — не унимается По. — Что Каррера? Блядь, зачем я тебе позвонил… — Рассказывал тебе Каррера что-нибудь? Они ж с Кадминым не ебаться кореша. Бонни и Клайд, бля! — Кажется, рассказывал. — Почему кажется? — У меня проблемы с памятью, По. Жесткие. — Антон стучит пальцем по виску. — В смысле? Давно? — В прямом. У меня проблемы с краткосрочной памятью, я как рыбка, не десять секунд, конечно, но провалы стали постоянными. Я, например, не могу вспомнить в деталях, что я делал вчера, дыра, только по перепискам и разговорам ориентируюсь, иногда что-то всплывает как вспышка или фотография. — Шастун, — По склоняется ближе, смотрит внимательно и изучающе, — дело — дрянь! — Знаю, но у меня тут лучшие врачи. Выкарабкаюсь. — Ты не говорил, что все так плохо. — Оно собственно неплохо. — Давно это началось? — Когда я побеседовал с марсианской ветвью, полагаю, — Антон потирает лоб ладонью, — но не могу сказать точно, я банально не помню. — Хотел у тебя спросить, что там произошло? — Не знаю, я даже не помню, как оказался в особняке Арсения в тот день, потом в студии с Каррерой, как записывал обращение, почему попал в больницу. — А врачи чего? — По прикладывает кулак ко рту, тушит наконец сигарету об банку из-под тушенки. — Износ сознания. Я достаточно старый. — Старый маразматик, да, — глухо подтверждает По. — Вернемся к Каррере? — Вернемся. — Отлично. — По показывает большой палец и зубы. — Итак, Каррера, Банкрофт и Попов. Компромат еще этот. Почитал я про те годы, никогда так много не читал. Какой-то политический и социальный треш: засекреченные исследования, межпланетная грызня за ресурсы, боевые действия, один хуй не разберешься. А Попов жег напалмом, девчонка тоже. Он-то примелькался, а ее в вдруг стало слишком много. Наверное, из-за свадьбы с Банкрофтом и связей с Каррерой. — Она изменяла Банкрофту? — Хуй знает. СМИ и Попова в ее любовники записали. Да кого только не записывали в любовниц Попова. И любовников. — А? — Антон выпучивает глаза. — Карреру, например. — Что? — А что, Шаст? Приятный тройничок. Легче собирать компромат после хорошего траха. — Блядь, По! — вскрикивает Антон и мотает головой, выбрасывая идиотские картинки. — СМИ же, там даже тебя приплели. — Меня на планете не было. — Ты крутил роман с отцом Карреры. Тебе это и сейчас припоминают, кстати. Антон нервно прячется за чашкой. И По со смехом добавляет: — Популярность! — Пиздец, — рявкает Антон, не удержавшись. — Короче, навели они шороху, — продолжает По. — Нашел в какой-то статье фразу, цитирую: «Не будет бала, если не явятся миссис Банкрофт и мистер Попов». Оба вполне успешно торговали лицами. Дружили с королевской семьей Инненина. Попов в сенате сидел. А она… Ее называли будущей первой леди. Муж — без пяти минут президент. Друг — сенатор. Любовник — глава сената. Подкаблучники. Девчонка успешно крутила и Каррерой, и Банкрофтом, и Поповым. Не знаю в чем тут дело, но эти трое вполне мирно сосуществовали, пока она не умерла. Банкрофт — понятно. Каррера исчез с радаров. У Попова сразу же начались проблемы. Столкновения с политическими оппонентами, заигрывания с оппозицией, сомнительные сделки. Я так по верхам прошелся. Любопытное время было. Я, Шастун, абсолютно уверен, тебе надо притормозить. Ты же нихрена не в курсах, что там произошло. — По морщится и снова закуривает. — Что-то максимально отвратительное. Все эти трупы молчат не просто так. Живые тоже молчат не просто так. Твой Арсений жив не просто так. Сплошные вопросы. Кто и почему настолько поспешно его убрал? Кто выторговал ему посмертие? Кто и зачем тянет его на дно сейчас? — Последнее, — Антон сжимает дрожащие руки в кулаки, — меня интересует больше всего. И, конечно, все максимально отвратительно — количество компромата впечатляет. — Помоги нам бог! Какая у Карреры реакция на компромат? — Никакая, он понимает размеры проблемы, но он странный. Его это будто совсем не волнует. — А Попов? — Все сложно. Бля, ты как мой психиатр. — Заметь, бесплатно. — По хмыкает. — А андроид? Антон не знает рассказать или нет. — Очень сложно. Но По сам задает правильный вопрос: — Обрадуй меня, скажи, что это не он сжег Главкино? — Не радуйся. — Я понял, подробности будут? Помнишь их? — Пока, да. Я ничего не понял кроме того, что у нас с ним очень плохо с контролем. — Ну он не сжег тебя. — Он сжег остальных, — припечатывает Антон и пугается собственного истеричного голоса. — Дерьмо! — Здорово прочищает мозги. — Теперь ясно, почему Каррера так танцует вокруг андроида, — По кивает самому себе, — и смягчил требования насчет остальных. — Он боится абсолютно точно. — Я тоже боюсь, а будь я на твоем месте, срался бы каждую секунду. — Арс меня не тронет, — уверенно говорит Антон. Уверенность почему-то стопроцентная. Антон вообще не понимает, откуда берутся те или иные его эмоции и чувства. — Ага, пока не всплывет прототип. — Всплывет рано или поздно. Поэтому я расскажу про него сам. — Ты серьезно? — По закашливается и пучит глаза. — Иначе я в этой куче вранья потону, — шепчет Антон и смотрит По прямо в глаза. — Я устал. Очень устал разбираться. Я вру. Мне врут. Надо заканчивать. — Шастун, корпус же не дергается в сторону андроида. — Посланники хотят с ним поговорить, но уже не активничают. Боятся. — Страшновато, понимаю! Он бошки вскрывает вообще-то. Ты сам-то хочешь с ним поговорить? — По сжимает губы в узкую полоску, не одобряет идею. — Да, но видишь, как неудачно все сложилось в последний раз. — Ага, а ты веселый какой-то. Спокойный. — Это лекарства, — хмыкает Антон и трясет рюкзак, лежащий на соседнем кресле. — Забит полностью. По ржет. — Я подозревал. — Здорово помогают кукухе. Я хоть работать начал. До этого на стены лез по поводу и без. Выкидывал фортеля, тревожился и разводил драму там, где можно было просто сидеть на жопе ровно, изредка меняя кресла и людей, с которыми стоило бы побеседовать. С лекарствами драма рутинизировалась. — Антон пожимает плечами. — Ко всему плохому быстро привыкаешь. К тому же вокруг относительно спокойно, разве нет? — Спокойно? — По мотает головой. — Тебя чуть не сожгли позавчера. — Хрупкое перемирие. И вроде бы никому нет смысла его рушить. — Ты поменьше антидепрессантов жри, а то в овощ превратишься. — Раньше времени, — тихо говорит Антон и встряхивается: — По, у меня подкаст через два часа, а мне еще знакомиться с очередной копией. Давай сохраним хоть часть моего душевного равновесия для последующих расспросов о свадьбе. — О, ебать, поздравляю! — вскрикивает По мрачно и морщится. — Пиздец, Шастун. — Я узнал тему подкаста вчера, соответственно, о своей свадьбе я тоже узнал вчера. Боюсь, дату свадьбы узнаю за день до свадьбы. — Я тебе подскажу. Через месяц крупная партия андроидов поступит на рынок. Думаю, твоя свадьба где-то в этих числах. — Как незавидна моя участь. — Антон допивает остатки чая и аккуратно ставит чашку на стол. — Помоги нам Бог, — хрипит По и смотрит в потолок, будто Бог скрывается за штукатуркой. — Тебя совсем не беспокоит возможное замужество? — Под таблетками нет. — Ну у тебя и контракты! — Не лучше и не хуже сделки, где на кону стоят жизни близких мне людей, — Пальцы начинают дрожать снова. — Все, у меня язык отсох, а мне еще минимум два часа им чесать и усиленно врать. Давай звони, пиши, присылай мемы. Про броненосца норм был. В глазах По непонимание мешается с беспокойством. — Я учту. — По, у меня есть просьба. Я собственно из-за нее и позвонил. — Выполнимая? — По ощутимо напрягается. — Более чем. Легчайшая. Надо немного подшаманить мой костюмчик для бала. — Я твой крестный фей, Золушка! — Хуелушка! Костюм пришлю вместе с инструкцией. По кивает и отключается. Антон убито выдыхает и, забывшись, прихлебывает из пустой чашки с противнейшим звуком. В кафе он все равно один сидит. В углу. Стучит в окно в ответ дождю и открывает новостную ленту. Статей о посланниках много. Кадмин упоминается в каждой. Обвинения сыплются как из рога изобилия. Бездоказательные, что радует. Корпус представляют бандой убийц. Для Антона не новость, конечно. Количество статей и очевидная продуманная демонизация без фактов пускает холодок по коже. А против Кадмина развернута целая кампания. В этой истерии тонут новости о Каррере, самом Антоне, внезапном оживлении марсианских спутников, андроидах в нижнем городе, и даже до информации о взрыве в Главкино приходится изрядно полистать. Антон раздраженно смахивает ленту и пишет Славе, что выдвигается в сторону студии. Такси повисает за окном кафе через пару минут. Антон расплачивается, подозрительно глядя на андроида-официанта. Теперь опасается нападения. Арс прав, охрана не помешала бы, но выходить пожрать с посланниками на хвосте даже в мыслях ощущается по-ублюдски некомфортно. — Спасибо. Приятного дня. — Официант кивает и шагает обратно к зарядной станции. Антон сдувается, опуская плечи. Выбегает из кафе, плюхается на заднее сиденье и громко хлопает дверью, хотя она закрылась бы сама. Такси взлетает и встраивается в поток. В пробку, конечно. Антон зажмуривается, чтобы сбить тошноту от мельтешения за окном. Глушит нестерпимое желание уехать домой, где Паша с утра ругался за невыпитые лекарства, запихивал новую порцию и хлебал кофе лбом в холодное стекло, пялясь на залив. Где Арсений вчера отчаянно не хотел уходить, но все-таки ушел. Это тянущее к нему чувство Антон пытается переварить, успокоить себя. И не может. Дождь начинает лить сильнее. Барабанит по крыше и стеклам автомобиля. Антон морщится и все же вываливается из такси. Ныряет под защиту зарядной станции для андроидов. Уличные рабочие стоят по стойке смирно. Идеально чистые, аккуратные, ни один волос не выбился из прически. Антон поправляет свою. Переводит взгляд на ближайшего андроида и слегка теряется от пустоты прозрачных голубых глаз. Говорит, чувствуя себя полнейшим идиотом: — Арс? Ты слышишь меня? Ты же вроде можешь. Ответа нет. Антон касается плеча андроида. Не знает, на что надеялся, тупо смотрит в темноту зрачков. И дергается, чуть не падает, поскользнувшись на мокром пластике, когда Андроид вдруг моргает. — Антон. — Арс? — Да, — Арсений морщится, лицо белеет — скин скатывается от лба под кепкой до воротника рабочей куртки, — это я. И, наверное, общаться теперь мы сможем только так. Я не знаю, что тебе сказать кроме очевидной вещи, повторяемой из раза в раз. Я опасен, хоть ты и уверял меня в обратном. Попроси Кадмина меня не искать. Я бы хотел улететь с планеты, но мне ведь не позволят, да? — Арс, — умоляюще хрипит Антон. — Не позволят. Поэтому я просто останусь здесь и… Дождь сечет по косой. Рабочая куртка стремительно мокнет, и Арсений обхватывает себя руками. Антон делает шаг к нему, пытаясь защитить от летящих капель. — Где здесь, Арс? — Антон… Я не уверен даже, что мне стоит, знаешь, как у Бродского, выходить из комнаты. Я хотел быть символом мира, но не получается у меня. Все больше мараюсь. — Невозможно быть символом мира и не замараться, Арс. Ты в курсе человеческой истории. — В курсе. — Арсений мотает головой, не может принять. Антон снова осторожно касается чужого плеча. — И что ты собираешься делать? — Сидеть, просто сидеть. Это единственный выход. Андроиды и без меня неплохо приспосабливаются к жизни среди людей. В нижнем городе им даже платят зарплату. Я не тешу себя надеждой, что люди примут их быстро и с распростертыми объятиями. Но тут сыграет свою роль экономический фактор. Дешевая рабочая сила. И люди как скот, и андроиды. А я устал выбирать. — Ты сказал, что хочешь бороться. — Сказал, но я опасен. Ты все видел. Я тебя чуть не убил. — Ты меня не убил. — А других убил. — Арсений повышает голос. — Сережу, Пашу, Диму, Славу… — С ними все хорошо, — хрипит Антон. — Они бессмертные. — Это ведь ничего не меняет, Антон. — Арс, я уверен, есть способ тебе помочь. — А потом использовать меня, нет, прости. Может, это и слабость, но я не готов проверять твои теории ценой жизни близких мне людей и вообще ценой любых человеческих жизней. — Я хочу тебе помочь. — Почему? — спрашивает Арсений глухо. — Ты прекрасно знаешь почему, — рычит Антон. — Я-то чудовище. Я лжец. Только вот ты не чудовище. И ты не лжец. Я понял одну вещь про тебя и меня. Поздно понял, но мы — это все, что мне было нужно. — Ты выбрал иное. — Я выбрал. И мне отвечать. Не тебе. Я не позволю им использовать тебя, тронуть не позволю. Если не станешь бороться, я могу за двоих. Хочешь, да ненавидь меня. Делай, что хочешь, только… — Я и делаю, что хочу, разве нет? — жестко перебивает Арсений и отступает на шаг, дернув плечом, сбрасывая руку Антона. — Ты сдаешься. — А ты мне лжешь. И себе заодно. Я только не понимаю зачем. — Сейчас я пытаюсь сделать так, чтобы ты не страдал. — Антон, что творится в твоей голове? Мы — все, что ты хотел? Не от меня. От него. — Арсений чеканит каждое слово. — Ты выбрал мертвеца, всегда выбирал, но, наверное, это ничем не хуже пластиковой машины. Мне правда жаль. — Не надо, Арс. Не надо принижать то, что между нами было. — Было. Но ты предпочел мертвеца. А потом убийцу. Я не виню тебя. Я устал испытывать хоть какие-то чувства. Я устал выбирать. Да и выбора как такового у меня нет. — Я много чего натворил, — шепчет Антон. — Я не прошу меня простить. Я прошу меня выслушать. Есть у тебя выбор. — Какой? — Поговори с Каррерой. Арсений закатывает глаза. Скин, колыхнувшись от шеи до лба, исчезает. — Нет. — Поговори с Сережей или с Пашей. — Антон, не нужно. Просто посмотри вокруг. У любого моего выбора будут трагические последствия. Я мог бы помочь андроидам, мог бы выторговать лучшие условия. Но это не нужно. Люди и так готовы их принять, пусть и как дешевую рабочую силу. Я вижу митинги в поддержку. Может, я и являюсь для андроидов кем-то вроде бога, но они прекрасно справляются сами. И разговор с Каррерой не даст больше. — А для себя, Арсений, ты ничего не хочешь? Антон пытается перехватить чужой взгляд, не выходит. Арсений закрывает глаза. — Нет. — Да почему? — Иногда ты очень жестокий. А ты для себя чего хочешь? — Не любить и не помнить. — Непозволительная роскошь. — Арсений выдавливает грустную улыбку. — Тебе не нравилась твоя жизнь? — А тебе твоя, Антон? — Нравилась. — Даже если вся она ложь от и до? — Да не была она ложью, Арс. — Антон давится подкатывающей к горлу злостью. — Я тебе солгал. В надежде, что ты забудешь, будешь со мной. Он любил тебя, насколько я могу судить. — Это ничего не меняет. — Разве? — Я здесь. И я тоже устал. — Поэтому Кадмин? — спрашивает Арсений с горечью. — Избавиться от всего, что связывает тебя с ним? Избавиться и от меня тоже? — Я не лгал тебе тогда. Не была наша жизнь ложью. — Всегда был честен со мной? А сейчас? — Сейчас, нет. Антон отворачивается. В лицо летит мелкий снег. Улицу заметает. — Ты можешь попытаться, Антон. Давай, потому что я пытаюсь, пытаюсь понять тебя, понять, кем я был, кто я есть, нужен ли хоть кому-то не как оружие, не как надгробие, не как напоминание о мертвеце. Живой и всегда не тот. Живой и кривой. Я пытаюсь понять, почему ты говоришь со мной, почему ты хочешь заставить меня вернуться. Если это только вина… Не надо. Я слишком хорошо тебя знаю. Ты не чудовище. И выбора у тебя не больше, чем у меня. Антон хочет возразить, переубедить, но звонок от Славы разбивает собранность в клочья. Затылок наливается болью из-за сбоящего импланта. Антон сбрасывает. Слава настойчиво перезванивает. — Если ты не можешь сказать мне правду, скажи хотя бы, ради чего ты лжешь? — шепчет Арсений умоляюще и смотрит с надеждой. — Все, что ты делаешь, оно того стоит? — Я уже не уверен. — Антон сжимает лицо ладонями. — И выбор у меня был. «Ты опаздываешь. Тебя ждут в студии», — пишет Слава. — Ты не чудовище, иначе не испытывал бы угрызений совести. Ты хочешь все исправить, я вижу. — Я чувствую вину постоянно, но не только вину, Арс. Андроид закрывает глаза. А когда открывает, там пустота. — Арс? Андроид смотрит вперед абсолютно пустым взглядом. — Я знаю, что ты слышишь, Арс! Почему ты думаешь, что я не чудовище? Арс, я пытаюсь! Ты не оружие и не надгробие. Ты это ты! Ты должен хотеть что-то для себя, не для других. Не для меня! Антон несколько минут стоит и ищет в глазах андроида хотя бы проблеск любой эмоции, надеется на ответ. Не находит и, выматерившись, отступает прямо в снег. Вспоминаются слова психиатра о необходимости иногда громко орать, чтобы не взорваться к чертям. Антон сбрасывает очередной звонок Славы и начинает орать. Немногочисленные прохожие оборачиваются, Антону благодатно плевать. Он идет и орет, пялясь в даль на начинающий чернеть залив. И сердце ухает в глотку. Кто-то набрасывает куртку на плечи, прижимается к спине и обнимает крепко. Антон оборачивается. Арсений смотрит испуганно. Шепчет: — Привет. Я ждал тебя у входа, услышал и… Антон ненавидит себя за это. За вспышку радости. За облегчение, с которым выдыхает: — Привет, ты здесь… — Подумал, что стоит скрасить тебе рабочий день. Антон моргает. — Ты пойдешь со мной на подкаст? — Да. Что-то не так? — Тревога на лице Арсения проступает явственнее. — Сразу несколько вещей, — хрипит Антон, горло от ора саднит. — Каких? — Начнем с простого. Ты знаешь тему подкаста? — Нет. — Наша свадьба. Я сам узнал вчера, не смотри на меня так. Второй вопрос. Что происходит в СМИ? Арсений как-то нехорошо деревенеет под руками. — Наша свадьба? — Полная чушь. Что происходит в СМИ? — Антон повторяет вопрос, цепляется за него, давя волну гнева, поднимающуюся в груди. — О чем именно ты спрашиваешь? — Информационная кампания против Кадмина. Кто это делает и зачем? Арсений отмирает, перестает выглядеть, как рыба, выброшенная на берег. — Игры оппозиции. Кампания не против меня, а против Карреры и в целом нынешней власти. Зачем? Смена власти. — Что будет с тобой? — Не знаю. — Ты не знаешь. — Антон чувствует подступающий к горлу ужас-удавку на шею. — Нет. — А предположения? — Никаких, Шаст. — Трибунал? — Вполне возможно, я не знаю, — говорит Арсений, легко говорит, без страха. Виски простреливает болью. — Арсений! — Пойдем под крышу, нас заметает. Ты простудишься. Антон игнорирует и боль, и чужую заботу. — Так какая цель? Что собираются сделать с лояльными этой власти? — Я не знаю. Ты же понимаешь, подковерная возня не моя специальность. — И третий вопрос. По твоей специальности. Если Арс придет к вам, что произойдет? Что вы сделаете? Арсений зло прищуривается. — Зависит от его возможностей. — О, они огромны! Ты ведь знаешь. Арс станет подопытной мышью? — Будут ли в нем копаться? Я уверен, что да. Но также я уверен, что андроид нужен им целым, иначе его просто нельзя будет использовать. — Для чего? — Зависит от его возможностей. Антон, я не знаю. Антон давит пальцами на виски. Боль распространяется волнами к затылку. — Кому он будет подчиняться? — Непосредственно Каррере. — Арс не станет. — Станет — при определенных условиях, я уверен. Думаю, ему предложат какую-нибудь интересную должность по работе с андроидами. Каррера прекрасно видит, что творится вокруг. Люди вполне готовы к диалогу. Хотите прав, уважаемые андроиды? Вот вам законный представитель, вот вам планеты непригодные для человеческой жизни. Осваивайте. — Звучит красиво. В чем подвох? — Его нет. Но меня беспокоит, что ты… Арсений мягко обхватывает запястья Антона, тянет от головы к своему лицу и выдыхает на пальцы, пытаясь согреть. Антон теряет нить разговора мгновенно. — Меня беспокоит, что ты, — продолжает Арсений, — единственная гарантия лояльности андроида. Стопроцентная гарантия. Тебя самого это не беспокоит? Тебя все устраивает? — Я хочу вернуть ему его жизнь. — А меня не устраивает. — Арсений касается щеки носом, скользит к губам и целует неторопливо, жадно, отстраняется и шепчет: — Меня не устраивает. Что будет, когда андроид вернется к тебе? Со мной что будет? — Ты будешь жить, — хрипит Антон, — и я, кажется, слишком устал, чтобы разбираться в чем-то еще. Я больше не могу. Дальше решай сам. Он делает шаг назад, сбрасывает с плеч куртку и протягивает, зажмурившись, качая головой. Арсений куртку не забирает. Спрашивает спокойно: — Сколько осталось до начала подкаста? — Где-то час. — Давай поужинаем. — Да, Арс, давай поужинаем. — Антон тыкает пальцем в сторону неярких в метели огней. — Там вроде есть кафешка. Ты голодный? — Хочу кофе и выпить. — Очень серьезно собираешься со мной поговорить? — Да, — Арсений криво улыбается, — и сразу нажрусь если что. Антон выдыхает рвано. — Ты знаешь, что я люблю тебя. — Сразу нажрусь! Накинь куртку! Арсений смеется вымученно, протягивает руку и, когда Антон за нее хватается, стартует к кафе. Они выбирают столик в углу. Людей много, все попрятались от непогоды. — Громко здесь, конечно. — Арсений водит пальцем по голографической алкогольной карте. — Я же тебе нормальный ужин обещал, да? Антон пожимает плечами. — Меня все устраивает. — Свечи, белая скатерть, вино. А давай прямо завтра на свидание сходим? Завтра тебе удобно? До свадьбы надо успеть. Когда, кстати, свадьба? — До трибунала надо успеть. Когда, кстати, трибунал? — возвращает Антон. Арсений роняет подбородок на грудь. — Трибунал — это на пару часов. А свадьба — на всю жизнь. — Фиктивная-то? — Я обязательно приду. Собираюсь громко ржать. — А на трибунале можно присутствовать? — Господи, что я несу, — хрипит Арсений и замолкает, уткнувшись взглядом в стол. Антон чувствует, что его начинает трясти. Руки дрожат. Сгорают нервы. — Лекарства надо принять до еды. — Он говорит тихо, душит рванувшие наружу эмоции. Вытаскивает из кармана таблетницу, вытряхивает горсть в рот, не глядя, не морщась. Витамины, антидепрессанты. Темнота в груди ощущается сжавшейся пружиной. — Я люблю тебя, — повторяет Антон. — Я люблю тебя, Арсений Попов. Но я очень устал. Я счастья хочу, покоя. Нормальной жизни. — Давай завтра нормально поужинаем? Каждый день с тобой будем нормально ужинать. Завтракать, обедать. Давай? — Давай не будем планировать. — Хорошо, — легко соглашается Арсений, — но мы действительно могли бы… — Раньше могли, сейчас — нет. Не будем планировать больше, чем на один день. Я к тому же еще и забуду. С памятью — жопа! — Ты волнуешься из-за статей? — Да, я волнуюсь из-за статей. — Антон еле сдерживается, чтобы не разораться. — Но статьи — верхушка айсберга. Тебя, серьезно, не беспокоит возможный трибунал? — Честно? Я тоже устал. Я давно не проводил время нормально, я давно не был с тобой. Мы можем просто хотя бы на мгновение представить, что ничего не происходит, что мы счастливы? Арсений хочет обратно свою жизнь, он надеется ее вернуть. Антон видит это вдруг так ясно и с ужасом понимает — не получится. При любом раскладе. — Я не хочу представлять, Арс, я хочу жить нормально. Я тут осознал, что я и жил нормально. Но не с тобой. Не с тобой! — Антон смотрит в глаза, говорит, сжимая в кулаки трясущиеся руки, начинают дрожать губы. — Я постоянно задавался вопросом: а с тобой бы я смог, мы бы смогли? Я не уверен. У нас были годы. И ничего. Я получил жизнь, которую хотел, но не с тобой. И сейчас мы не будем строить планы, не будем представлять, оставим как есть, потому что… — Добрый вечер, меня зовут Дмитрий, я ваш официант. Вы готовы сделать заказ, или мне подойти позже? — Готовы, — хрипит Антон и отворачивается к окну. — Арс, закажи мне то же, что сам возьмешь. Арсений указывает в меню. — Две бутылки джина. Обе мне, разумеется. Дожидается, пока официант уйдет, открывает рот, закрывает и прикладывает к губам запястье. Тишина мучительная. Антон сжимает и разжимает кулаки. С силой давит ногтями в ладонь. Такая мелкая боль нихрена не отрезвляет. Получить бы по лицу или самому ударить. — Я просто пытаюсь понять сейчас, — тихо говорит Арсений, — чего ты хочешь от меня? Обещаний, которые я не смогу выполнить? Что мы будем ближайшую сотню лет скакать по пляжу, как вчера? Что я останусь с тобой? — Представь себе, — рявкает Антон, — да, я хочу ближайшую сотню лет скакать с тобой по пляжу, как вчера. Да, я хочу, чтобы ты остался со мной. Да, Арсений, я хочу. Я всегда хотел. — Это невыполнимо, ты знаешь. — Знаю. Поэтому, Арс, никаких, блядь, планов. И не будем мы делать вид, что все нормально. — Я понял. Понял я. — Конечно, ты понял. Понимаешь ты прекрасно, что я люблю тебя. Ты, блядь, меня любишь. — Антон давится этими словами. — Но хули толку? Почему нормальную жизнь я получил не с тобой? А? Почему? Арсений бледнеет. Отворачивается к окну. Прячет глаза. — Будешь просить о ней андроида, Шаст, если он вернется к тебе? А он к тебе вернется. — Я ни о чем не буду его просить, я не имею права ни о чем его просить. — А я имею право просить тебя? Могу умолять! — И о чем же? — Антон бьет ребром ладони по чужому плечу. — Посмотри на меня. Арсений бьет в ответ взглядом. Наотмашь. Насквозь. — Быть со мной сейчас. — Я здесь, Арсений! — Быть со мной и не тянуть из меня мясо, не выворачивать наружу, потому что я тоже хочу нормально скакать по пляжу. Я тоже хочу остаться с тобой. Это единственное, чего я хочу. — Это невыполнимо, ты знаешь. Антон встает. Арсений перехватывает его за пояс и сжимает до боли. — Будь со мной сейчас, Антон, я прошу тебя. У нас не выйдет иначе. — Я умыться, отпустишь? — Нет, я не знаю, что творится в твоей голове, и, если ты считаешь, что я не думал о тебе все это время, ты ошибаешься, я только о тебе и думал. И даже если я не вижу будущего для нас, это не значит, что я не буду пытаться его построить. — Есть факты. — Тем хуже для фактов. Арсений целует нежно и просяще. Касается пальцами волос, виска, скользит по щеке. Сердце ухает в желудок. Антон улыбается, не может не. Арсений тоже улыбается. И окружающее пространство начинает чернеть. Арсений перестает улыбаться. — Антон? — А? Виски простреливает болью. — Антон, что с тобой? — Все нормально. Бывает. Идиотские лекарства. Антон нашаривает рукой сахарницу, помнит, что была на краю стола, бросает в рот сразу два куска сахара, пытаясь унять боль, и морщится от горечи. — Как тебе помочь? — В голосе Арсения паника. — Никак. Сейчас пройдет. — Антон вжимается лбом в чужое плечо. — Дай мне пару минут. — Завтра прилетит врач. Хороший психохирург. Поедем к нему. — Все нормально. Сейчас пройдет. Нормально. Арсений обнимает крепче. Укачивает как ребенка. Шепчет: — Мы разберемся. Разберемся, ладно? Обещаю. Проснемся, позавтракаем и поедем к врачу. — Не планируй. Антон оседает в объятия полностью. Боль не утихает. В голове будто кто-то сидит, давит и рвется наружу. Перед глазами всплывает внутренний экран. Открываются уведомления. Приложения по очереди. Включаются сразу несколько голосовых. Паша что-то выговаривает. Ржет Сережа. Слава о чем-то просит. Антон стонет тихо. Арсений перехватывает его за подбородок пальцами и внимательно смотрит в лицо. — Антон, эй, что с тобой? Я везу тебя домой. — Имплант сбоит. Домой. — Я вызвал такси. Сядь. Сейчас, сейчас мы… Антон отстраняется, опирается на стол, ноги подкашиваются. Голосовые воспроизводятся заново. Скатываются в помехи. Прямо у носа разворачивается голографический экран. Арсений вздрагивает. — Я это не контролирую, — хрипит Антон. Смех Сережи срывается в шипение. — Ваш джин, — говорит официант и ставит бутылки на стол. «Я боюсь за тебя! Я очень боюсь», — повторяет Паша. Сережа ржет. Антон вцепляется Арсению в плечо. «Совет директоров, Шастун, я больше не могу»… — бормочет Слава. — Он умрет. — Антон, посмотри на меня, — умоляет Арсений и касается холодной ладонью лба, щек и шеи. — Он умрет. Антон смаргивает черную пелену. — Он умрет. Пытается сфокусироваться на чужом лице. — Он умрет. Сережа продолжает смеяться сквозь помехи. — Он умрет. «Не забудь про таблетки в обед». — Паша устало вздыхает. — Антон, ну же, слышишь меня? Пойдем домой. — Арсений тянет в объятия и мажет губами по щеке. Позади него официант смотрит пустыми глазами в пространство. — Ваш счет. — И через секунду повторяет: — Ваш счет. Ваш счет. Он… Ваш счет. Ваш… Он умрет. Ваш… Ваш… Он умрет. Он умрет. Он умрет. Сережа смеется. — Он умрет. Он умрет. Антон зажмуривается. Шепчет: — Арс, мне плохо. Арсений не реагирует. — Он умрет, — твердит официант. — Он умрет. — Кто? — беспомощно сипит Антон. — Он умрет. — Кто он? — Я, — вдруг откликается Арсений. И, дернувшись, отступает на пару шагов. Сносит бутылку со стола. Врезается в официанта. И замирает в поломанной неудобной позе. Антон зажмуривается снова. Трясет головой. — Он умрет, — не унимается официант. — Он умрет, — орут люди на разные голоса. — Арсений, — зовет Антон тихо. Не оглядывается, но боковым зрением цепляет пустые лица. — Он умрет. — Хор стройный. Никто не сбивается. Сережа смеется. — Арсений! — кричит Антон. Дотягивается, дергает за руку. — Арсений! Арсений механически, как робот, будто тело его не слушается, встает прямо, опускает руки по швам и смотрит вперед куда-то мимо Антона. За темнотой зрачков не видно радужки. — Один, два, три, четыре, пять. Я иду искать. Кто не спрятался, я не виноват. — Улыбка у Арсения безумная. Кафе взрывается грохотом, люди ныряют под столы, мечутся, как в припадке — движения ломаные, жуткие. Антон зажмуривается, прекрасно понимая, что не поможет. Слышит надрывные рыдания, стоны, хрипы и вой. Все замолкают резко. И в тишине Арсений шепчет: — Прячься. Антон чувствует, как он подходит ближе, почти вплотную. — Зачем? — Чтобы тебя не нашли. — А кто меня ищет, Арс? — Прячься, — повторяет Арсений низким рычащим голосом. Открыть глаза страшно. Антон щипает себя за бедро. Галлюцинация не отпускает. Арсений склоняется к шее, вдыхает глубоко и прикусывает кожу. Антон открывает глаза. И видит ее. Огромную тварь, распахнувшую серые перепончатые крылья. — Блядь! — Антон отшатывается, утягивая Арсения за собой. Тварь разевает пасть и шипит тихо. — Прячься, — сипит Арсений и валится на пол. Антон с трудом успевает удержать и прижать к себе. В затылок ударяет боль. Поверх всех уведомлений всплывает предупреждение, уводя экран в блэк аут: «Ошибка стека #9. Вы хотите отключить стек? Да. Нет». — Нет! — орет Антон. — Нет! Арсений стонет. Из его рта толчками вырывается голубая дымка. Тварь шипит громче. Зал снова наполняется рыданиями. Антон мотает головой. — Я сейчас проснусь. Я проснусь. Этого нет. Я просто болен. Я сейчас очнусь. Голубая дымка стекается к твари и впитывается в ее серое костлявое тело. Арсения трясет. — Я сейчас проснусь. Я сейчас проснусь. Уведомление идет помехами на черном экране: «Ошибка стека #9. Вы хотите отключить стек?» — Этого нет. Я сейчас про… — Антон заваливается на стол. — Я сейчас… Я сейчас один. Десять. Восемь. Удар сердца. — Один. Десять. Восемь. Вспышка. Темнота. Пустота. — Антон! — зовет Арсений. — Антон, эй, что с тобой? Я везу тебя домой. Антон моргает. Зажмуривается. И открывает глаза. Арсений смотрит испуганно. Взъерошенный и бледный. — Я вызвал такси, Антон, сейчас поедем, мы сейчас… — Отвези меня к врачу, — перебивает Антон, оседая на стул. — К какому? — Ты же нашел кого-то, да? Я еще одного такого трипа не переживу. У меня галю… Антон осекается. Кроссовок проскальзывает по битому стеклу.

***

— У него галлюцинации, блядь, — рычит Арсений Паше в лицо. — Что с ним? — Врачи не знают. — Как они могут не знать? — Нормальных исследований в этой области человеческой психики нет. Ему помогают, Арсений, пытаются помочь. — Пытаются? Антон подопытный? Паша мотает головой и выдыхает устало: — Что ты от меня хочешь, а? Он не военный. Его не готовили к прыжкам из оболочки в оболочку. Тебя вот готовили. Как ощущения? — Паш, тише, — просит Сережа. — Сейчас разбудите Шаста. — Я чуть не сдох, — шепчет Арсений. — Не сдох. Я не верующий, но каждый день благодарю Бога, что ты жив. — Паша дотягивается своим бокалом до бокала Арсения, чокается, отпивает и морщится. — Ты жив, а многие — нет. Сколько посланников выживает? Один из десяти, один из ста? — Понятия не имею, мало, я не занимаюсь психологической подготовкой. — Ну ты уточни у коллег. — Поищите других врачей. — Да мы лучших сюда притащили, — шипит Сережа, — с других планет дернули за охренеть какие деньги. Они следят за состоянием Антона, делают, что могут. — Исследуют его. Антон для них подопытный. — Называй, как хочешь, Арсений. Ему пытаются помочь. Ну не было в их практике неподготовленных гражданских, скачущих по оболочкам и прожаривающих себе мозги в буквальном смысле. К тому же Антон — маф, не забыл? Он и так кучу тел сменил. Был бы лет на двести помоложе… Арсений потирает ладонью висок, горбится и смотрит в пространство немигающим взглядом. — Что с ним? Помимо галлюцинаций. — Херово ест, — говорит Паша хмуро, — херово спит, с памятью беды. То помнит, то не помнит. А теперь еще и галлюцинации. — Теперь еще и галлюцинации, — хрипит Арсений. — Вы на его глазах превратились в пепел, а потом отпустили шарахаться по городу. Сережа зло прищуривается. — Мы сгорели, Арсений. И не отпускал я его никуда, я думал он спит. — Я очнулся глубоко вечером, — Паша прикладывает бокал к голове, — начал всем звонить. Тогда и выяснилось, что Антон пропал. — Ты оправдываешься? Ты серьезно оправдываешься? — орет Арсений. — Я нашел его в километре от берега. Он плыл и звал меня. Был уверен, что я где-то рядом. А по пути сюда утверждал, что мы замечательно провели время на пляже. Только вот не было, блядь, меня с ним на пляже. И не говорил я с ним за этот месяц ни разу. А он со мной говорил. — Арсений, — сквозь зубы просит Сережа, — тише. — Вы могли раньше сказать мне, что Антону хуже. — И что ты сделал бы? — вкрадчиво интересуется Паша. — Я бы прилетел. — А вот этого-то я и боялся. — Да я все равно здесь. Ты дернул меня с марсианской орбиты со словами: «Мне нужна помощь, мы умерли и потеряли Антона». Господи, Паша, ты мог просто все мне рассказать. Я бы с врачами помог. Я бы… — Ты бы, — передразнивает Паша. — Ты хоть понимаешь, что происходящее с ним и твоя вина тоже? — Замолчи, — рявкает Арсений. — Это и твоя вина. И твоя тоже, ясно тебе? Сережа грохает по столу кулаком. Жалобно звякает почти пустая бутылка. — Хватит орать, вы разбудите Антона! — Я понял. Понял я, — шепотом отзывается Арсений и роняет голову в сложенные руки. — Паш, ты просил меня к нему не подходить, и я улетел с планеты, не говорил с ним. И ты видишь, что из этого вышло. А я хотел быть рядом. — Хотел быть рядом, чтобы что? — Паша смотрит на Арсения сквозь бокал. — Чтобы он ходил потом, как пересушенная мумия — одни глаза, и твердил, что не нужен тебе, а ты ему нужен и ничего кроме тебя? Что помочь бы тебе, а дальше хоть в гроб? За этим ты бы хотел быть рядом? Потешить эго? — Паша! — Я его даже переубеждал какое-то время, но смысл, если он прав. — Все не так, — хрипит Арсений. — Да что ты? С момента своего воскрешения ты только и делаешь, что издеваешься над ним, и ты не пробовал иначе, даже когда он тебя умолял. Антон из здорового, счастливого человека превратился в труп с потухшими глазами. И что бы я ни делал, что бы ни говорил, ему плевать. Ему ты нужен! Ты, твою мать! Арсений, я уже понял, что не подпускать тебя к нему было отвратительной идеей. Но, знаешь, ты либо окончательно с ним, либо прямо сейчас встаешь, валишь из этого дома, а лучше с планеты, и никогда рядом с ним не появляешься. Я прослежу. Я за него тебя заживо, блядь, похороню. Ну, давай, Арс! Антон тебя любит. А ты его? Арсений, ты его любишь? — Да. Паша застывает с бокалом у рта. — Громче! — Да! — У Арсения срывается голос. — Еще разок. — Я люблю его.