А что, если?...

Женсовет неистовствовал. Таня, хватаясь за свой живот, то и дело самозабвенно охала. Маша смаргивала выступившие на глазах слезы. Амура прикусывала губу и заламывала пальцы. Ольга Вячеславовна пыталась сохранить самообладание. Лишь у Шурочки была идея. — Дамочки, я знаю, кто нам может помочь! Она вихрем взвилась от двери, на которой было написано: “Не входить: психованный Жданов!”, и полетела по коридору. Только ее каблуки отбивали чечетку. Миновав кабинет Киры, бар и встретившегося ей на пути Малиновского, Шура перевела дыхание только у большой стеклянной двери. Она замерла на пару мгновений, прислушиваясь (все-таки годы в Женсовете не прошли даром), но не услышав из-за двери ни звука поцелуев, ни тяжких вздохов. Она смело постучала и, заглянув, максимально деликатно сказала: — Катюш. Извините, что отвлекаю, — она сверкнула глазами на расположившегося в кресле Михаила, который в жизни оказался в сто раз симпатичнее, чем был на фотографии, — но дело срочное. Катя тут же оттолкнулась от стола, на который опиралась, ведя с Михаилом судьбоносную беседу и, заметив тщательно скрываемую панику на лице Кривенцовой, направилась к ней, игнорируя вмиг посеревшего Борщева. Все-таки это “Зималетто”, а в “Зималетто” можно было ожидать любых новостей. Здесь нужно быть готовой ко всему, в том числе и к тому, что Кате самой просто был нужен повод сбежать от этого разговора: “Поехали в Питер со мной”. — Что такое, Шурочка? Как только дверь за ними закрылась, Шура выпалила на одном дыхании. — Там Андрей Павлович… Ему явно нужна помощь, но он никого к себе не подпускает. Казалось, Кате больше информации и не надо. Два слова - “Жданов” и “нужна помощь” - в одном предложении, и Катя срывается с места и бежит той же дорогой, которой пару минут назад бежала Шурочка. — Что, пожар? — возникший из ниоткуда Федя еле успел отпрыгнуть от летящих на него женщин, которые лишь махнули ему в ответ рукой. Мол, не до тебя сейчас. Вика лихо присвистнула, из бара наблюдая за пробежкой президента компании и секретаря, а Шура на бегу продолжала шептать, заикаясь: — Он заперся минут тридцать назад. Я сначала подумала, что он просто пьяный. А потом он начал бросаться в двери чем-то тяжелым. И как же еще не выбил… Стоит ему что-то сказать, он сразу же орет, и не так орет, как обычно, ну, ты знаешь… А орет нехорошо так, по-настоящему. Кто его знает, что он там может, за закрытыми дверями, сделать?... — Шура! — резко затормозив, Катя оборвала речь Шуры одним взглядом. — Что ты такое говоришь? — Ты просто не знаешь, каким он был, когда ты уехала! — выпалила Шура и тут же прикусила язык, неуверенная, что это следует говорить, но Катя подняла бровь в ожидании продолжения, и Шуре ничего не оставалось, как сказать: — Приходил весь в синяках, как будто он не просто подрался, а под каток кинулся. И это еще что! Он пил, не хотел никого видеть, а потом, когда его на производственный этаж отправили, он так за работу взялся, будто от этого вся его жизнь зависела! А сейчас он снова не в себе. И я очень-очень за это волнуюсь. Шура говорила так красочно и эмоционально, что к концу ее речи Катя еле нашла в себе силы сказать, едва заметно кивнув: — Да, я тоже… Тоже очень волнуюсь. Когда они появились около кабинета, весь женсовет замер. Маша перестала тереть покрасневшие глаза, Амура оставила в покое пальцы, а Ольга Вячеславовна понимающе кивнула. — Мы, пожалуй, пойдем. И потянула за собой девочек, глаза которых мечтали о том, чтобы посмотреть продолжение, но чувство такта, точнее, его остатки, велели послушаться самую опытную и мудрую из них. — Кать… — уходя, Таня тронула Катю за рукав ее полосатой рубашке, — Если что, мы рядом, Кать. — и посмотрела на нее так жалостливо, что Катя тут же отвернулась. Не хватало еще передумать. “Андрею нужна помощь”, — тут же всплыло в ее голове красной строчкой, гораздо более яркой, чем виртуальная надпись: “Не входить: психованный Жданов!”. Она набрала в легкие побольше воздуха, как ныряльщик, перед спуском под воду, и еле слышно пару раз стукнула в дверь, прошептав: — Андрей Павлович… можно? Ответом ей была тишина, а потом, еле слышные, то и дело прерывающиеся шаги, будто Андрей постоянно останавливался, не зная, стоит ли ему идти. Потом послышалось шуршание: он что-то выкинул с ручки двери, позволяя ей открыться. — Катенька… — он сделал шаг в сторону, пропуская ее в кабинет и глядя на нее так, будто бы она наваждение, а не живой человек. — Катенька… — Да, Андрей Павлович, это я, — деловито начала Катя своим обычным железным тоном, но чем больше она смотрела на Андрея, тем больше замечала, о чем так переживали девочки: вместо обычно аккуратно уложенной прически его волосы были взлохмаченны, будто бы пару минут назад он собирался их вырвать; его пиджак был таким мятым, словно он валялся в нем на полу; джемпер, заменяющий ему рубашку, выбился из брюк и безвольной тряпкой свисал по его то и дело вздымающейся грудной клетке. Его глаза были красные, а стакан, предназначенный под виски, стоял нетронутый и пустой. Он не был пьян. — Что случилось? — забыв про свое напускное безразличие и свою холодность, Катя сделала пару шагов к нему. Андрей, слишком сильно сжав свою переносицу, сам себе сообщил: — Тебе кажется, Жданов. Екатерина Валерьевна никогда не придет в твой кабинет, как бы тебе этого не хотелось. Он отшатнулся от нее и одним рывком забрался в кресло, из которого явно только что встал. Жданов отвернулся к стене и свернулся калачиком. Катя впервые видела его таким и совершенно не знала, что с этим делать. Не то, чтобы такая ситуация была впервые. Раньше, до Андрея, мужчин в платьях из кустов она тоже не забирала, но тогда она справилась, справится и теперь. И чтобы найти решение, то самое, правильное, которое могло бы спасти Андрея от беды, в которой тот явно оказался, в первую очередь нужно было сделать одну вещь. Нужно было дать волю своему сердцу, которое она сковала в тиски, но которое было все так же верно и преданно влюблено в Андрея Жданова. Решение о переезде в Петербург стало таким несущественным. Ждущий ее в кабинете Михаил стал таким несущественным. Все остальное стало таким несущественным. Значение имел только Андрей, как ребенок, уткнувшийся в кресло. Катя осторожно присела рядом с ним и невесомо провела по его плечу своей рукой. Он почувствовал прикосновение и, громко вздохнув, поднял на нее глаза. — Что же у вас случилось?... Вы расскажите, мы со всем разберемся, со всем справимся. Андрей снова тяжело вздохнул. Он протянул ей навстречу руку, и за его пиджаком мелькнул голубой блокнот, слишком знакомый Кате, чтобы она могла его не узнать. — Что это у вас такое, Андрей Павлович? — она вновь потянулась к нему, и он перехватил ее руку, в мгновение ока переплетая их пальцы и, с запинками, проговорил: — Это ее дневник… Я прочитал, что она меня любила… Тогда, с самого первого дня… А я дурак… Не видел… Не замечал… Сделал ей так больно… Катя, Катя… Сколько же я причинил тебе боли… — Андрей Павлович! — строго проговорила Катя. Спесивость в ее голосе снова вернулась. — Это мой дневник. Отдайте его сейчас же! Она хотела бы разозлиться на Жданова: он вновь повел себя подло, но видя его состояние, все, что могла Катя, это смотреть, как его глаза наконец-то фокусируются на ней, и он, точно протрезвев, моментально поднимается в кресле, садится и спрашивает уже осознанно: — Катя?... — Да, Андрей Павлович, — терпеливо повторила она. — Это действительно я. Он пару раз моргнул, чтобы убедиться, но Катя не исчезла, не растворилась, а продолжала скромно сидеть на уголке кресла в его кабинете. Впервые так близко с момента ее возвращения. Он даже мог пересчитать все блики в ее огромных, проницательных глазах. — И отдайте мой дневник. Читать его было непорядочно. — Прости, — Жданов не знал, что еще он мог бы сказать сказать в свое оправдание. Он пытался запомнить каждый момент ее присутствия. — Прости меня, Кать, — вновь повторил он. — Возможно, если бы я вел дневник, то я бы мог найти тот самый момент, когда игра Малиновского перестала быть игрой… Я бы мог попытаться найти тот момент, когда я в тебя влюбился… Она замотала головой, отрицая, как всегда делала, когда слышала от Жданова слова любви, но сегодня, в этот раз, он решил продолжить. Он скажет ей все, даже если после этого она решит уйти. — Только мне кажется, что такого момента нет, Кать. Его просто не существует. Мне кажется, я тоже: тоже любил тебя с самого первого дня, но не мог найти в себе силы признаться в этом. Да что там признаться! Я и заметить это не мог. Так что, знаешь, если чтобы это заметить следовало пойти на поводу у Малиновского, то я бы сделал это еще тысячу раз. И не смотри так на меня, — добавил он, видя, как ее глаза начинали блестеть, — Потому что нет ничего лучше, чем любить тебя. Но и хуже ничего нет, — безжалостно продолжал он. — Мне тоже очень больно. Было больно, когда ты встречалась с Зорькиным. Когда ты ушла. Когда ты не дождалась меня, не дала мне объясниться. Когда подписала доверенность на Сашку. Когда вернулась. Когда появился этот Борщев. А сейчас мне в разы больнее, когда я понимаю, что это я сам, своими руками, вот этими вот, — он продемонстрировал свои ладони, — все испортил. И мне больно. И тебе больно тоже. Я знаю. Я читал, — он снова проигнорировал ее возмущение, — Так что помоги мне, Кать. Помоги нам. Прекрати эту агонию. Катя взглянула на него так, будто бы впервые видела. И в ее взгляде, обрамленном черной тушью и серебристыми тенями, проскользнуло что-то смутно знакомое раньше: ничем неприкрытое обожание. Вот он ее Андрей - искренний и честный, - снова заговорил с ней. Никакого Питера больше не существовало. Никакой обиды больше не существовало. Ничего, кроме него, Андрея, не существовало. Что ж. Он просил помощи. И она ему поможет. Она поможет им обоим снова найти себя и обрести друг друга, потому что поодиночке, кажется, не получается.