А что, если?...

У Андрея не было ни шанса. Ни единого шанса выжить. Устоять. Не купиться. Сохранить свою славу неуловимого бабника всея Киры, самого завидного холостяка Зималлето и — что важнее всего — свою мужскую честь. Кстати, о чести. Впервые на неё покусился сальный взгляд модельера. Он жадно втягивал воздух, обмусоливая Андрея излишним вниманием и ничем не прикрытым интересом. У Андрея не было ни единого шанса не крикнуть изо всех сил: — Пошёл вон! Поджав свой распущенный хвост и шаловливые ручки, модельер отпрыгнул и всё же отпустил разукрашенного Андрея в объятия тёмных коридоров Зималетто. Андрею оставалось надеяться, что Потапкин ослеп. Уснул беспробудным сном. Стал спящей красавицей. Однако «красавицей» был сам Андрей. И ему хотелось удавиться. Конечно, это чувство было с ним с момента провала коллекции, но смрадное дыхание настоящего ужаса дошло до Андрея только сейчас. — Идиот. У Андрея не было ни шанса. Ни единого шанса. *** Труднее, чем идти на каблуках, было слышать их цоканье и знать, что это цоканье издают не ноги очередной ошеломляющей красотки, а твои собственные, наспех проэпилированные (или как там называлась эта казнь?). Труднее, чем смириться с каблуками, было удержаться на них. Но самое трудное из всей экзекуции для Андрея было, как ни странно, моргать. Разве мог он с утра подумать, что к ночи ему станет сложно совладать с веками, и это произойдёт не из-за излишне выпитого алкоголя, а из-за того, что коровьи ресницы, приклеенные к его родным, настоящим, тем, на которые он ни разу в своей жизни не пожаловался, окажутся слишком тяжёлыми. Такими тяжёлыми, что будут мешать разглядеть дорогу. Андрей подумал о том, что если сейчас попадёт в аварию, то судмедэксперт умрёт от смеха, отдирая его тело от перьев, блёсток и струящегося шёлка платья, подол которого был надёжно заправлен между ног. Хорошо, что Милко хоть трусы разрешил оставить. И на том спасибо. Так что в аварию было никак нельзя. И Андрей сделал ещё одно усилие, раскрывая глаза максимально широко и обещая себе не моргать. Он уставился в зеркало, которое не просто так называлось зеркалом заднего вида. На Андрея точно смотрела задница: его лицо с накрашенными губами, наклеенными ресницами и полным отвращения взглядом. — Будь проклято пари. Будь проклят Милко. И самое главное, ты, Андрей Жданов, будь проклят. Андрей был обречён. *** Словесные баталии с Милко как укусы назойливого комара: так и хотелось вмазать, чтобы прибить жужжащее насекомое. А Милко, наоборот, нравилось издеваться, он словно подпитывался волнами недовольства, исходившими от Андрея. Но если слова от Милко воспринимались как нечто обычное и ежедневное, не цепляющее струны нежной души, то удар в нос от малышки Мо превзошёл все ожидания. Потирая разбитое в неравной схватки бедро и сжимая в руках парик, Андрей вываливается из «Голубого огонька» буквально ни с чем. Фигурально выражаясь: сжимая в руках своё поруганное достоинство. Хорошо, что проиграла Чио Чио Сан — Андрей Жданов не вынес бы этого позора. *** Его принимают за проститутку. Ну что ж, в сложившихся обстоятельствах их можно понять. И простить. Если его подвезут. Хоть куда-нибудь, подальше от этого прокажённого места. Когда милицейская машина тормозит, Андрей думает, что спасён. Когда они смотрят на него снисходительно, присвистывают и не верят — точно не верят, Андрей понимает, что что-то идёт не так. А когда он начинает бежать: сомнений не остаётся — всё летит в тартарары. Если его загребут, поймают, отправят в кпз, то с утра под окнами участка будет сотня журналистов. Андрей уже видит заголовки газет: «Андрей Жданов, директор модной компании Зималетто, сменил ориентацию». Лучше б в аварию попал. Так что Андрей скидывает туфли и сверкает пятками, минует парковку, обегает машины, путается в длинных ногах и в обтягивающем узком платье, а потом перемахивает через забор. Тут-то стражи порядка его не достанут. Вдох-выдох. Он пытается отдышаться и не выплюнуть лёгкие. Как озарение, как звезда, загоревшаяся над Вифлеемом, как истинное спасение утопающего, в воспалённый мозг Андрея Жданова вихрем влетает мысль «Катя». И решение всей этой ситуации, всей неприятности, в которую так упрямо и умело загнал себя Жданов, становится простой и понятной. Аксиома: Катя поможет. Никогда не подводила, не подводит и не подведёт. — Андрей Павлович? — её голос, сначала немного сонный и не от мира сего, за секунду становится профессиональным. Ей просто нужно время, чтобы понять: его звонок среди ночи — не сон, а самая настоящая явь. — Что-то случилось? *** Любить человека, когда он красивый, умный и добрый — просто. То есть когда он нормальный. А когда он, растрёпанный, в женском платье, бьётся в окно такси и смахивает на сумасшедшего, любить становится гораздо сложнее. Но Кате все сложные задачи по плечу. — Андрей Павлович! — кричит она в окно, а затем, шальными глазами глядя на вкрай удивлённого водителя, орёт ему: — Пустите! Пустите! Таксист, умудрённый опытом, думает, что помирать девчушке рано и это ночное рандеву до добра её не доведёт, и лучшим вариантом для них будет: педаль газа в пол и поминай как звали, но она переводит такой щемяще-нежный взгляд на недоразумение, беснующееся за окном, что таксисту остаётся лишь занудно протянуть: — Таких обычно не впускают, они сами приходят, — и отпереть замок. Андрей Павлович дёргает дверь из последних сил, как будто грешник пытается ворота в рай отпереть, и, когда дверь поддаётся, мешком плюхается на заднее сиденье, и протяжно воет: — Катенька. Давно известно: меньше знаешь, крепче спишь. Однако его вид: растрёпанный, растерзанный, так разительно непохожий на себя, вычищенного и выглаженного на работе и обычно в мужской одежде, а не в красном блестящем платье, говорит красноречивее слов, и Катя, не желая знать ничего лишнего, говорит: — Вам нужна помощь, — а потом голосом, не допускающим препирательств, приказывает таксисту: — Едем обратно. И они едут. *** — Заходите, заходите, — суетится Катя, проталкивая замеревшего на пороге Андрея. — Кать, — его голос похож на голос побитого котёнка, а не на побитую Чио Чио Сан, да это и к лучшему, — а это точно удобно? — Точно-не точно, — бухтит Катя, из-под тумбочки выуживая ему тапки. — Обувайте и проходите. И не спорьте. Андрей покорно ныряет в предоставленную ему обувь: после каблуков он рад даже видавшим виды тапкам, особенно тем, которые так заботливо предлагает ему Катерина. Человек с большой буквы. Человек, спасший его из многих передряг его жизни, и вот сегодня — из самой большой. Если бы не темнота Катиной квартиры, неизвестно, где бы он оказался. Вариантов масса: тюрьма, психушка, постель другого мужика… И один — хуже другого. Поэтому Андрей напяливает тапки, и по его ногам волнами разливается экстаз. Он дома. Почти. — Пойдёмте в мою комнату, — шепчет Катя, опасливо вглядываясь в коридор. Не увидев ничего подозрительного, ещё бы — второй час ночи, — они смело, друг за другом, гуськом делают пару шагов вперед. Скрипит половица, и Андрей, с испугу или по велению сердца, — впивается Кате в руку. — Извините, — говорит он. Одна из его ресниц отклеивается и нагло просится в глаз, но Андрей изо всех сил пытается ей противостоять. — Кать, а вы далеко живёте? — Что? — Ну, комната, говорю, далеко? Когда вокруг темнота, можно не стесняться и красного потрёпанного платья, и вечернего макияжа, да даже ресницу можно оторвать вероломно: всё равно не видно ни зги. И Кати тоже не видно. Но он её чувствует: она путеводной звездой ведёт его к свету. — Нет, пришли уже. И почему Андрей раньше не замечал, какая она красивая? Когда свет не замыливает картинку. Впрочем, Малиновскому об этом ни слова. Катя пропускает Андрея вперёд и захлопывает за ним дверь. А потом она щёлкает выключателем. Приходится щуриться. — Сейчас мы вас переоденем, — заботливо говорит Катя и лезет в шкаф. Она чувствует себя так уверенно, будто бы ждала этого момента. Будто бы была готова к тому, что среди ночи к ней заявится Жданов-транвестит. — Ка-ать, — Жданову даже немного обидно. — А вы разве не спросите, что со мной случилось? Катя разворачивается к нему так резко, что её длинная юбка свистит в воздухе. Она смотрит на Андрея сквозь круглые стёкла очков, и Андрей улавливает в её глазах удивление. Не то, шальное, которое было в глазах таксиста, а очень деликатное. — Зачем? — когда молчание затягивается, отвечает она. — От того, что я узнаю, мои действия не изменятся, — просто отвечает она. Не хватало ещё плечами пожать, чтобы Андрей понял, насколько для неё это естественно: мчаться посреди ночи непонятно куда, встречать начальника в таком виде, привозить его домой… Катя возвращается к шкафу, а Андрей стоит как обухом по голове оглушённый. Много ли в его жизни людей, которые поступят так же? Он не позвонил ни единому. — Это пойдёт? — спрашивает Катя. — Это папино, но выглядит вполне прилично. Андрей выхватывает из её рук аккуратно сложенную стопку вещей: рубашка и брюки. — Я спасён, — счастливо констатирует он, улыбаясь, а Катя отворачивается, позволяя ему переодеться. *** Когда платье летит в мусор, то есть сначала на пол, Андрей думает о том, как же ему повезло с помощницей: и умница, и золотой души человек. И, утопая в своих мыслях о том, какая Катюша замечательная и как он ей благодарен, он забывается и со всей силы бьётся ногой о ножку стула. — Ай! В сонной темноте его голос колокольным басом сотрясает воздух. Катя ладошками в ужасе затыкает рот, но уже поздно: за дверью слышны тяжёлые шаги. — Катюша! — Папа проснулся, — пищит Катя, и из собранной женщины превращается в маленькую девчушку, пойманную отцом за очередной шалостью. Андрей как в замедленной съёмке видит, как открывается дверь, как глаза Валерия Сергеевича расширяются, видя посреди комнаты его единственной обожаемой дочери Андрея Жданова в одних трусах, и как, набрав в грудь побольше воздуха, он орёт: — Что вы делаете в комнате моей дочери?! Его голос отскакивает от стен. Катя бледнеет, затем краснеет, затем собирается в обморок, но, видя такое же ошалевшее лицо Андрея, передумывает. Она мужественно подходит к отцу, становясь между ним и Андреем, и, глядя ему в лицо, говорит: — Папа. Это не то, что ты думаешь. А Андрей думает что то. То самое. Что это, если не высшая форма близости, когда ты можешь прийти к ней любой: в любом виде, в самый проклятый день своей жизни, зная, что тебя примут, помогут и тапки дурацкие напялят, лишь бы ноги не мёрзли. И плевать, что ты этими самыми ногами по гей-клубу дефилировал. Андрей бы сам от себя такого не принял. А Катя принимает. И когда Валерий Сергеевич Пушкарёв раскатистым громом орёт подоспевшей Елене Александровне: — Теперь он обязан на ней жениться! Андрей не так чтобы очень против. У Андрея не было ни шанса. Ни единого шанса.