А что, если?...

— Это ты во всём виновата, Пушкарёва! — орёт Коля так громко, что где-то далеко в горах летящий ястреб ловит его частоту и с перепугу врезается в дерево. — Вообще-то Жданова, — спокойно, как удав, парирует Катя. Годы работы в компании с не самыми сговорчивыми сотрудниками научили её твёрдости духа, непоколебимости решений и терпению. — Да хоть Малиновская! С тебя вины это не снимает, — продолжает Коля. Катя делает громкий выдох, опуская поднятые руки, и, выразительно глядя на Николая, предлагает сделать ему так же. Дыхательная гимнастика — должно полегчать. А то вон его лицо точно такого цвета, как начинка клубничных пирожков Елены Санны — ещё немного, и Коля станет неотличим от Сеньора Помидора. Коля старательно её игнорирует и продолжает гневную тираду. — Не надо пытаться меня успокоить! Это ты, ты во всём виновата! — он трясёт указательным пальцем, будто бы у него тремор, хорея или алкогольное опьянение, а потом он, выдохнувшись, падает на кресло так обессиленно, точно миастению словил. Катя слегка улыбается его порыву, аккуратно присаживается на диван, обитый кожей, и смотрит на своего друга. — Всё? — говорит она об истерике. Или о должности финансового директора — это как посмотреть. Коля молчит, насупившись. Так всегда бывало в институте, стоило ему обидеться, так он дулся как мышь на крупу, но недолго… пару добрых слов, и Коля оттаивал, как оставленное на жаре мороженое. — Почти, — бурчит он, опускает глаза вниз и начинает биться об стол головой. Катя успевает подбежать к нему всего через два удара. Если учитывать решительный подход Коли к действиям — это успех. — Ну-ну, — Катя обнимает его за голову и пару раз проводит рукой по взлохмаченным волосам, — если тебе так трудно, то давай разберёмся, — предлагает она. Коля затравленно на неё смотрит, понимая, что разговорами не отделаешься, но импровизированный стол переговоров зависает в воздухе, и Коле ничего не остаётся, кроме как за него сесть. Катя начинает тихим голосом, именно таким, каким мама рассказывала перед сном сказки, потому что всё, что она говорит, действительно похоже на сказку для человека, не прошедшего этот путь с ними: — Да, Коленька, Зималетто стало больше, и, значит, работы у тебя прибавилось. И финансовый директор ты незаменимый, и, конечно, тебе приходится мотаться между нашими филиалами. Да, и на Багамы ездить тоже. Я знаю, как тебя это выматывает! Но надо поддерживать имидж. И ужины в шикарных ресторанах с партнёрами у тебя каждый вечер — это тоже не каждый выдержит. А ты думаешь, мне легко? Постоянные коллекции, договоры, показы, истерики Милко, документы — целые горы документов на подпись! У меня уже вон — рука отваливается, — Катя показывает ему свою правую руку с мозолью от ручки размером с хорошую такую горошину. На такой горошине ни одной принцессе не выспаться. — А Андрею легко? У него уже волосы на висках седые от нагрузки. — Это не от нагрузки, а от тебя, — не выдерживает Коля, но от поглаживаний не отстраняется. Катя закатывает глаза. — Пусть так, но от меня именно в роли президента компании, — говорит Катя. Траурный вздох Коли повисает в воздухе. — Так вот, я продолжу… — Катя делает попытку закончить свою мысль, но Колино терпение, и так натянутое самой тонкой струной, лопается с этим вот его вздохом. — А теперь послушай меня, Пушкарёва. Если бы ты не припёрлась в эту компанию, «Зималетто», — передразнивает он, — то ничего бы этого, — Коля обводит свой кабинет, который за годы работы стал уже не кабинетом Ветрова, а именно кабинетом Зорькина: с огромным диваном, не менее огромным столом, с ковром шегги, с обеденным столом на шесть персон и отдельным, своим холодильником, — не было, — говорит Коля, и в его голосе прослеживаются то ли нотки недовольства, то ли грусти. Сразу и не разобрать. — Не было бы этой нервной работы, зарплаты размером со среднегодовой доход жителей стран Африки, не было бы этого твоего Жданова со своим подручным клоуном Малиновским, которые по коридорам туда-сюда, туда-сюда, — вообще у Коли есть причина ненавидеть этих двоих: именно они вероломно нападают на холодильник Зорькина, стоит только Кате забыть собрать Андрею с собой обед. И, попробовав домашнюю еду, никто из этих трёх половозрелых мужчин больше не посещает кафе. Принципиально, наверное. — Не было бы этих моделей со сказочно длинными ногами… — тут Коля счастливо возводит глаза к небу, благодаря восседающих там Богов, а потом он значительно суровеет: — И не было бы одной конкретной самой красивой женщины, которая уже мне всю плешь проела! И вот только тут Катя замечает, что та фотография, которая обычно стоит посреди стола Зорькина и на которую он разве что не молится, теперь лежит на столе, перевёрнутая. Так вот в чём дело! — Коля надень пальто, Коля ешь борщ, Коля расчеши волосы, Коля этот костюм тебе не идёт, надеть тот, а ещё галстук вот этот, я его погладила. И зачем она только гладит эти галстуки?! Когда это она стала из очаровательной богини, из светской львицы… каким-то подобием твоей мамы? — Тебе же нравилось то, как она изменилась. Стала больше тебя ценить… — Да, мне нравилось! — восклицает Коля, — И маму я твою обожаю. Но… — Но? — замирает Катя, потому что истерика обыкновенно спокойного и бескрайне счастливого Зорькина как нечто выбивающее её из колеи, действительно волнует. — Но до того, как она сказала, что беременна, — выдаёт Коля, и Катя понимает. Ей действительно становится всё понятно. Она пару минут молчит, давая Коле время отдышаться после такой тирады. Да и когда эта фраза звучит вслух, она начинает помещаться в голове у Коли гораздо лучше, чем в тот момент, когда Вика, выскользнувшая с утра из ванной, сунула ему в руку тест. С двумя полосками. Коля тогда облился утренним кофе, надел пиджак задом наперёд и, путаясь в брюках, позорно сбежал на работу, чтобы тут всласть наораться. В таком виде его Катя и обнаружила, когда занесла очередную смету расходов. Катя молча переворачивает фото и снова ставит рамку посреди стола. — Тебе просто нужно привыкнуть. Тут нет ничего страшного. Это просто… необычно, — говорит Катя, вспоминая, как она сама восприняла подобную новость. Будто бы весь мир рухнул, разделяясь на «до» и «после». Будто бы новая жизнь, готовящаяся прийти в этот мир, перекроила всё её сознание, внесла правки туда, куда сама Катя никогда не заглядывала. А уж реакцию Андрея Кате и вспоминать страшно! Он действительно стал сам не свой от радости. И на руках её таскал, и цветы каждый день носил: в офис, домой, и к её родителям, и Катю с рук не спускал, а потом однажды, когда выходные как-то подозрительно затянулись, он сел посреди комнаты, шепча: «Я стану отцом», и вот тут Катя подумала, что он действительно сошёл с ума, а Андрей действительно всё осознал. Андрей бы понял реакцию Коли. Катя не сомневается. Да и она сама понимает. Когда любишь человека до электричества в кончиках пальцев, ребёнок от него — ваш общий ребёнок — воспринимается как чудо, а естественный ход жизни — рождение — похоже на личную встречу с божеством, живущим под сердцем. Это… волнительно. Коля снова падает головой на стол, но больше не бьётся. Катя продолжает лениво гладить его по голове, что-то шёпотом приговаривая. Кажется, она говорит о том, что Вике очень повезло с Колей — он смог её изменить, что ребёнок — это не конец жизни, а общее начало, и они действительно могут себе позволить хоть десять детей, не то что одного, а если что, то и она сама, и Андрей, и её родители помогут. Да даже если Малиновский решился связать себя семейными узами с Юлианой, и они уже обзавелись потомством, то ему, всегда более серьёзному и уравновешенному Коле, и вовсе бояться нечего. Коля не знает, слушает ли он её или нет, но спустя добрые десять минут освобождается от рук Кати, встаёт, тянется во весь рост, переодевает пиджак налицо и говорит: — Пойду ей, что ли, цветов куплю. И Катя знает, что с ним точно всё будет в порядке.