А что, если?...

Водоворот предстоящей катастрофы. В нем только крутиться, как белка в колесе, подгоняемая поручениями Юлианы. На глазах — новые очки, сквозь которые видно, как что-то, совсем неуловимое, но оттого все более притягательное, летало за ней по воздуху. Катя не могла дать этому объяснение. Это ощущалась как желание жить на полную, пока есть время. Наверное, так чувствуют себя люди, которым осталось недолго. Стремление уместить всю жизнь в несчастные пару дней и осознание, что ты так много не видел, так много не чувствовал подгоняли ощутимее, чем кнут стегал загнанную лошадь. Катя работала в разы усерднее, будто бы работать ей осталось совсем недолго. Каждое утро она начала с дел, ничего не откладывая на завтра, потому что знала: однажды завтра не произойдет. Попросту не случится. И неизвестно, какой из дней станет последним в ее скучной, однообразной жизни. Это было сущим кошмаром: его возвращение. Катя знала: она это не вынесет. И пока его еще нет, лишь тень его незримого присутствия, которое навсегда с ней, Кате можно ужинать с Мишей и смеяться с его шуток, не чувствуя себя преступницей, обманывающей хорошего малого. Никто не замечал, что с каждым днем, с каждым прожитым часом Катя приближалась к падению. Ева уже вкусила запретный плод, но ее еще не успели выгнать из рая, и вот это затишье перед грядущей бурей оказалось страшнее и одновременно желаннее, чем буря сама. Катя не знает, когда это началось. Когда ей стало не по себе оттого, что Жданов из персонажа прошлой жизни стал персонажем будущего, летящего на нее со скоростью потерявшего управления грузовика. Возможно это произошло тогда, когда позвонил Коля и заплетающимся языком сообщил: «Жданов про тебя спрашивал». Катя тогда не знала, что и ответить. Коля мямлил, что ему жаль, но пойми и его: промолчать он тоже не мог. Он сказал, что у Кати всё хорошо. Черный ворон взмахнул крылом. Катя почувствовала: это первый звоночек. Первый звонок в театре: проходить в зал. Двери открываются, и можно почувствовать исходящий от них холодок. Люди вереницей тянутся внутрь, чтобы занять свои места. Второй звонок в театре — приготовиться к представлению. Катя приготовилась, когда в агентство звонил брызжущий слюной Жданов и орал на Юлиану, требуя, чтобы она вернула ему сотрудницу; Юлиана тактично отстранила трубку от уха, боясь оглохнуть, и пропела в тот момент, когда Жданов, закатившись после очередной триады, набрал в грудь воздуха, чтобы продолжить свои обвинения: — Дорогой, проспись! Катя знала, что пьяные звонят либо бывшим, либо будущим. Тогда она спряталась в приемной, пыталась петь, чтобы не слышать его голос. Если бы не Эльвира, все еще не оставляющая попыток ей насолить, Катя могла и закричать, лишь бы перекрыть истекающие из ждановского рта слова, как воду из сломавшегося на кухне крана. Однако чтобы Катя ни делала, самое главное из разговора она уловила: ей конец. Жданов как хищник просто выжидал удобного момента, чтобы напасть. Сгрести ее в свои лапища и утянуть в пучину обреченных, больных чувств. Катя пыталась излечиться. Она честно пыталась. И в какой-то момент она думала, что у нее получилось. Она спокойно спала, ела три раза в день, позволяла Мише взять себя за руку и даже — дважды — поцеловать. Кате казалось, что она стала сильнее. То, что не убило ее сразу, смогло закалить. Вот только повисшая над ней дамокловым мечом опасность гаденько над ней посмеивалась. Не справилась. Не смогла. Не выдержала. Он уже близко. Он идет за тобой по пятам, а ты и не собираешься от него сбегать. О, это предчувствие! Катя смотрела фильм с одноименным названием. Она помнила оттуда ворон, аварию, темный экран. Что-то у нее внутри ломалось, будто защита, лично ей начищенный панцирь, щит от Жданова трескался и падал к ногам. Андрей ее раздевал даже в свое отсутствие, оставляя ее абсолютно открытой для него и его чар. И это было гораздо унизительнее секса без любви и признаний в любви без чувств. Как будто Катя и так унижена недостаточно. Третий звонок звенит в ее дверь. Суетная Елена Санна бежит навстречу, наспех вытирая руки передником и приговаривая: — Иду-иду! Наверное, она ожидает там встретить Колю, который помашет ей рукой и потопает на кухню уничтожать только что пожаренные котлеты. Возможно, она ожидает увидеть там папу, вернувшегося из магазина. Но ее лицо вытягивается, а приоткрытая дверь замирает на полпути. Катиной маме даже говорить ничего не надо: Катя и так все понимает. — Пусть проходит, — кивает Катя. Мама пропускает незваного гостя в квартиру. У Андрея Жданова взлохмаченные волосы и расстегнутый пиджак. Будто бы все четыре пролета он преодолевал исключительно бегом и, чтобы их преодолеть, ему было нужно столько же моральных сил, сколько и физических. — Кать… — голосом побитой собаки шепчет он, замечая ее, тенью замершую между кухней и прихожей, совершенно не понимающей, куда деть руки, ноги и все свое тело, всю себя, которую он так изящно обманывал, а теперь так ожидаемо ее нашел. — Здравствуйте, Андрей Павлович, — рапортует Катя. Валерий Сергеевич мог бы гордиться свой дочерью. — Ну вы проходите-проходите, — отмирает хозяйка, подталкивая Андрея в спину. Он делает пару шагов вперед, но путается в собственных ногах, боясь отвести взгляд от Кати: вдруг та растает, исчезнет, снова пропадет и ищи ее свищи по всему миру. — Надо поговорить. Возможно, это адресовано Кате. Возможно, Елене Александровне. Катя кивает; поговорить она не против. Впрочем, она считает, что ему надо было не появляться в ее жизни, а не говорить с ней после всего того, что произошло. Но брони нет, и Катя абсолютно, полностью уязвима. Они проходят в ее комнату. Андрей двигается позади. Катя чувствует себя так, будто бы призрак, следующий за ней по пятам полгода, наконец-то ожил и теперь никогда ее не покинет. Андрей дышит ей в спину так громко, что Кате становится жарко. — Странно, — говорит он, когда дверь за ними закрывается. — Твоя комната совсем не изменилась. Катя вспоминает, когда он здесь был последний раз. Кажется, что в другой жизни. Вероятно, он прав. За прошедшее время изменилось так много, в том чисте и она сама. А комната почему-то прежняя. — Вас действительно волнует моя комната? — деловито спрашивает Катя. Его хочется уколоть побольнее, и даже немного ударить, но еще сильнее хочется поцеловать. И Катя не знает, что выбрать из всего этого, поэтому выбирает глупые вопросы. — Меня волнуешь ты, — искренне говорит Андрей. Но если он добавит «честно-честно», то Катя точно его ударит. — А не надо обо мне волноваться. Что же вы, Андрей Павлович. Я жива-здорова. Только вот работаю в другом месте, — Катя говорит быстро. Когда его не было, ей так много хотелось ему сказать, но совершенно не то, что она ему говорит, когда он есть. — Ты уехала. Ты бросила меня. А обещала не бросать. Ты мне была нужна, Кать.Так нужна. Андрей переходит на шепот. Катя делает шаг к нему. Предчувствие ее предупреждало: однажды это случится. Катя с ним спорила. Закляла Колю впредь молчать, в офисе Юлианы папку «Зималетто» убрала на дальнюю полку, с Мишей виделась чаще и чаще. Она поверила, что предначертанное не случится. Но у судьбы были другие планы. — Вам была нужна компания, а не я. Не пытайтесь меня одурачить. Катя так часто представляла, как скажет ему эти слова: как она бросит их ему в лицо, но сейчас у нее щемит в груди от того, как лицо Андрея кривится в беззвучной ярости. — Ты все не так поняла, — зло цедит он. Если он кому это и пытался объяснить, то только самому себе, но он неблагодарный слушатель, особенно под градусом, особенно под ударами хулиганов и особенно ночью на детской площадке, когда снег вокруг был окрашен его собственной кровью. — А как я еще должна была понять ту инструкцию? Где-то в глубине души какая-то часть Кати все еще валяется на грязном полу, в агонии, вчитываясь и вчитываясь в обидные слова. — Это не было правдой. Точнее, — Андрей снимает очки, потирая переносицу, и садится на заправленную кровать. — Тогда это уже не было правдой. Кать, прости меня, но я буду честным. Она опускается рядом, потому что это кажется правильным: выслушать его. Ведь она слушала даже тогда, когда его слова были пропитаны ложью. — С самого начала это действительно был план Малиновского. Да, дурацкий, бесчеловечным, но план, а я, дурак, повелся. Позволил себе повестись. И нет, не потому что мне было тебя не жалко. Тогда почему? Он замолкает на секунду, чтобы продолжить. — Пока тебя не было в Москве, у меня было много времени подумать. И я пришел к выводу, что я уже тогда подсознательно хотел… Приблизиться к тебе? Да, я боялся признаться самому себе, в том, что я запал, — он усмехается, — не на красотку. А потом, когда наши отношения начали развиваться, я увяз в тебе полностью, но все еще боялся. Представь, сказать всем, Малиновскому, Кире, всему Зималетто: «Я влюбился как пацан в Катю Пушкареву!» — он снова хмыкает, а потом говорит громче, гораздо громче, чем во время всего остального диалога: — Да, Кать, я трус! Трус, но не лжец! — Тише, прошу тебя, — Катя прижимает палец к губам, намекая на то, что ее мама и так знает достаточно: незачем ей слышать каждое слово. — А мне теперь нечего скрывать, — произносит Андрей, но из уважения громкость снижает. — Да, я люблю Катю Пушкареву, — упрямо повторяет он ту фразу, от которой предательское сердце начинает биться быстрее. — И об этом уже знает и Малиновский, и Кира, и все остальные. И они верят. И я умоляю тебя: поверь и ты. Катя знала, что так все и будет. Она чувствовала. Звонили звонки, близкие были на взводе, да и она сама пару недель кряду заходилась от мысли, что он снова появится в ее жизни. Катя знает, что она не спит, и это все наяву, но отчего-то она чувствует, что в нее все-таки врезается грузовик, не смотря на все ее попытки от него убежать, и она тянется к Андрею, чтобы поцеловать, даже если их поцелуй будет последним, что она почувствует в этой жизни.