А что, если?...

Андрей помнит слова наизусть. Он никогда не был поклонником шансона, и даже родительские застольные песни воспринимал как должное — без восторга. Возможно, он не дожил до тех лет, когда нет ничего на свете лучше, чем ностальгический изгиб гитары желтой. А может, он просто не знал Катю. Андрей помнит, как пел здесь впервые. Помнит, как маленькая девчушка — его секретарша — стояла рядом и дрожащими руками сжимала микрофон, то и дело поглядывая на него — своего начальника, ища поддержки. Чего в ней тогда было больше? Комплексов, что так старательно прививало ей общество? Страха перед ним? Желания уйти? А может, она так сильно хотела понравиться ему, своему начальнику, Андрею Павловичу, что у нее руки дрожали, как у пропитого алкоголика, и ноги подкашивались, как у парализованного? Андрей не помнит наверняка, понимал ли он в тот момент, что для него будет значить и уже значила неприметная секретарша? Андрею казалось, что он давно знал, какая она, всегда знал в ней этот стержень: доставшийся по наследству от отставного подполковника, передавшего все самое лучшее дочери: правду и честь, и отвагу, и возможность любить без оглядки, до дрожи в кончиках пальцев. И любить кого: его, Андрея Жданова, которого допускать до любви совсем было нельзя! А она любила. Любила тогда и, возможно… — Катя, Катерина, — взвыл Жданов подстреленным лосем, уносящим ноги от охотников с пулей в боку, заранее знающий, что его путь будет недолог, — маков цвет! В прошлый раз Андрей пел невыносимо фальшиво. Перед собой, перед ней, перед немногочисленным залом, привыкшим уже к любым гостям и не удивляющимся ни отсутствию слуха, ни отсутствию ума и зрения. Андрей считает себя слепцом. Ведь она, она уже стояла рядом и любила его всем своим маленьким светлым сердцем, подпевала ему, вторя нотам. Соответствуя, поддерживая, наставляя, как на работе, так и в прокуренном караоке-баре. — Без тебя мне, Катя, жизни нет! — старался Андрей. Он делал это навзрыд, почти плакал. Публика оторвалась от своих стаканов с пивом и с интересом наблюдала за страданиями певца-любителя, который с филигранной точностью показывал страдание и сожаление, и отсутствие музыкального слуха не могло этому помешать. Когда поет душа, не остается места лжи. Там, где можно соврать языком, нельзя соврать сердцем. И привыкшую ко всему публику не обмануть: Андрей Жданов был искренен, признаваясь в своей любви девушке, которую зовут Катя и которую никогда бы не могли звать по-другому. — Андрей Павлович, — услышал нерешительный шепоток. — Андрей Павлович… Откуда-то из-за сцены. Андрей натянул очки, которые в самом начале песни неаккуратно засунул в карман. Каким-то чудом они остались целы, и Андрей в ошалении галлюцинирующего психотика обвел глазами зал. Долго искать не пришлось: вот, внизу, у самых ступенек, притаилась она — Катя, робко выглядывающая из-за своей новой прически. — Катенька, — он отбросил микрофон в сторону, отчего по залу прокатился противный писк. — Катя, Катенька, Катюша, — рвался к ней Андрей, спрыгивая со сцены, не утруждая себя преодолением пяти несчастных ступенек. Ему было надо оказаться рядом с ней как можно быстрее, до того как онарастворитсямиражом,потерявшисьсреди чужих стран и неизвестных адресов. Ему надо было как можно быстрее, как можно… Но оказавшись рядом, впритык, нарушая все мыслимые и немыслимые понятия личного пространства, Андрей совершенно не знал, что сказать. — Помните, как вы назвали меня Клавой? — первой начала Катя. Она не собиралась объяснять, как она здесь оказалась, да это было и неважно, когда удача наконец-то снова повернулась к Андрею Жданову лицом, а не тем местом, которым она была развернута во время Катиного отсутствия в Москве. — Был дурак, — просто ответил Андрей. — Как можно было перепутать мою девочку, мою Катеньку с какой-то Клавой? Андрей улыбнулся, и Катя подавила смешок. На ее щечках все еще проступали ямочки, когда она улыбалась, а брекеты выглядывали из-за губ. Но это ее не портило, нет. Это делало ее самой собой. Той женщиной, которую Андрей любил. До такого внешнего вида не смогла дорасти Кира со своими идеальными чертами, доставшимися от природы и в сто крат подчеркнутыми стараниями косметологов и визажистов, не смогли ей в этом помочь ни модные одежды, ни стрижки — ничего из того не сделало Киру желаннее. — А теперь поумнел? — спросила Катя, когда звучал проигрыш. Без певца мелодия опустела и даже немного заглохла. Или это сердце в груди Андрея Павловича стучало так сильно, что перекрывало все другие звуки. — Теперь многое понял, — серьезно сказал Андрей, глядя прямо в глаза Кати. Он надеялся, что она поймет все, ведь всегда понимала, а потом почему-то поверила пустым словам на бумаге, а не ему, Андрею. Катя выдержала его взгляд. — Что, например? — Катя, Катерина, маков цвет! — почти вовремя вступил Андрей. — Без тебя мне, Катя, жизни нет! — заголосил он без микрофона. Получилось гораздо громче, чем с. Катя снова заулыбалась.