Wage Your War

Don't wantcha for the weekend, don't wantcha for a night. I'm only interested if I can have you for life — Shania Twain, I’m Gonna Getcha Good.

***

Когда Уиллу звонят из больницы и сообщают, что Эбигейл Хоббс вышла из комы, он признает, что пришло время разобраться с тем, что он чувствует. Потому что то, что он сказал Ганнибалу, не было ложью: Уилл не заинтересован в том, чтобы быть ее отцом. Уилл намеревается построить свою собственную семью и ему не нужны никакие замены. Тем не менее, Уилл достаточно самосознателен, чтобы понять, что привязанность, которую он чувствует к ней, лучше всего описать как отцовскую. Возможно, это эхо чувств Гаррета Джейкоба Хоббса, его давняя привязанность. Или же она совершенно естественная, возникшая из вечной слабости Уилла к бродяжкам, но, честно говоря, причина вряд ли имеет значение. Что ему делать с ней… теперь это другое дело. Уилл не видит ее тем ребенком, которого он так отчаянно хочет, но он может видеть ее в этой жизни. Тарелка за обеденным столом, кто-то, кого можно взять на рыбалку и научить его собственному маленькому искусству, забавная псевдо-тетя его детей. И все же, эта жизнь — его творение, которое, если будет необходимо, он построит на фундаменте из крови и костей, — независимо от того, насколько прекрасной она будет, будет иметь свою цену. Уилл, конечно, готов заплатить, но готова ли Эбигейл? В конечном счете, все сводится к одному вопросу — готова ли Эбигейл Хоббс играть по правилам его маленькой войны — она готова поддерживать статус-кво? Есть ли у нее вообще такая возможность? — Я помню Вас, — обвиняюще говорит Эбигейл Хоббс. Ее глаза влажные и уязвимые от слез, а голос дрожит достаточно, чтобы слова прозвучали якобы непреднамеренно. — Вы убили моего отца. Ну что ж, думает Уилл, пряча улыбку, вот и ответ на этот вопрос. — Вы не оставите нас на минутку? — спрашивает он Ганнибала, склонив голову, чтобы подчеркнуть покорный изгиб шеи, и скромно опустив глаза в пол, чтобы скрыть тот факт, что колкость Эбигейл не попала в цель.  — Конечно, — любезно говорит Ганнибал, правильный ответ по всем неправильным причинам — Уилл с некоторой нежностью представляет себе язвительную лекцию, которую, как он знает, Алана прочитает Ганнибалу, когда услышит, что он это сделал. И только Уилл замечает взгляд, уж слишком задержавшийся на бледной коже его шеи, — я буду прямо снаружи, если понадоблюсь. — Так вот как это бывает, — говорит Эбигейл после того, как Ганнибал благополучно покинул зону слышимости, в ее глазах задумчивость. Уилл приближается к ее кровати и садится, обдумывая то, что он знает об Эбигейл Хоббс. Эбигейл, которая любила охотиться с отцом и печь с матерью. Эбигейл, которая всегда хотела собаку, но никогда не просила, потому что знала, что с ней будет, если она это сделает. Эбигейл, омега, готовая на все, чтобы сохранить свою семью. Даже заманивать девушек, которых убивал ее отец. Уилл думает, что был бы невероятным лицемером, если бы он не смог смириться с этим, учитывая огромное количество известных жертв Потрошителя и его готовность отложить этот факт в сторону ради собственного дела. Честно говоря, он просто восхищается ее преданностью.  — Да, так оно и есть, — говорит Уилл, беря ее руку в свою и наклоняясь ближе, как будто они старые друзья. — И дело вот в чем — ты действовала как приманка для жертв своего отца, потому что готова была на все, чтобы сохранить свою семью, а я выстрелил в твоего отца десять раз, потому что после первого выстрела понял, что мне это нравится, — он делает паузу, чтобы убедиться, что она действительно понимает ситуацию, в которой находится, прежде чем заканчивает. — Я восхищаюсь тем, что ты сделала для своей семьи — мы в этом похожи. И поэтому я хочу, чтобы ты учла это — как думаешь, что я сделаю, чтобы убедиться, что смогу построить свою? Она лишь сухо сглатывает — и это все, что Уиллу нужно знать. И при этом, как будто где-то внутри нее выключается свет, и манипулятивный маленький огонек угасает, так что девочка, которая только что потеряла свою семью, осталась одна. Девочка, у которой еще была семья, когда раздался звонок — и не думайте, что Уилл не знает, чьих это было рук дело, — а затем проснулась в больнице с одним шрамом на шее и ранами, которые даже время будет не в силах исцелить. И если первое каким-то странным образом вызывает у него восхищение, то второе вызывает сожаление. — Мне не жаль, что я убил Миннесотского Сорокопута, мне жаль, что ты потеряла свою семью, — говорит он мягче, чем раньше, и теперь его поза действительно полна симпатии, когда он тихо спрашивает, глядя ей в глаза. — Ты понимаешь разницу? — Да, — наконец говорит она, и Уилл видит, что она действительно понимает, эта странная, замечательная девочка, этот маленький волк в овечьей шкуре. Но только маленький волк. — Ты не хочешь знать, где заканчивается игра, в которую ты думаешь играть, но я могу обещать тебе, что она не закончится хорошо, — говорит он, надеясь, что она послушается. Его совет — жест доброты, и это самое большее, что он может дать ей, не подвергая опасности то, что не хочет потерять. — Ты умная девочка, но ты маленькая рыбка, оказавшаяся в пруду с акулами, а в воде есть кровь. Он не произносит имени Ганнибала. Ее взгляд говорит о том, что это и не нужно. — Я не заинтересован в том, чтобы заменить тебе мать, и не буду предлагать Ганнибала в качестве твоего отца, — говорит он вместо этого, а затем делает предложение, которое он сделает только один раз. Он поддерживает зрительный контакт, чтобы убедиться, что они оба знают об этом. — Но, если ты будешь готова играть по правилам моей игры, я мог бы пообещать тебе, что у тебя всегда будет место с нами. Звучит справедливо? Итак, Эбигейл Хоббс смотрит на него — волчонок в овечьей шкуре, девочка, которая никогда не была девочкой, — и Уилл все время смотрит ей в глаза, единственный человек, способный видеть, кем она является, и продолжать смотреть. И тогда, Эбигейл Хоббс решается. — Звучит справедливо, — говорит она, мягко сжимая его руку, и что-то вроде благодарности в ее глазах вызывает в нем ответный отклик — чувство, так похожее на то, что он чувствует, когда спасает жизнь. Он думает, что это правильное чувство. — Хочешь впустить Ганнибала до того, как любопытство убьет его? — спрашивает Уилл, улыбка на его губах — молчаливое согласие только для них. Она хихикает, как девочка-подросток, которой у нее никогда не было шанса быть, и застенчиво кивает. И вот, повысив голос достаточно громко, но недостаточно, чтобы показаться грубым, Уилл зовет зверя обратно. То, что он пришел не один, немного удивляет. — Эбигейл, твоя… подруга здесь, чтобы навестить тебя, — говорит Ганнибал, неуверенность едва заметна, но Уилл все равно улавливает ее и каталогизирует жест и его предполагаемое значение, прежде чем переключить внимание на девушку, которую Ганнибал неохотно привел в комнату. Ровесница Эбигейл, темно-каштановые волосы и бледная обветренная кожа. Что ж, размышляет Уилл, вот и ответ на вопрос, кто должен был стать следующей жертвой Миннесотского Сорокопута. Но он отвлекается. — Кто ты такой, черт возьми? — требование девушки нарушает тишину, порожденную размышлениями Уилла, и хорошо, да, Уилл может простить ей это. Вполне возможно, что он смотрел на нее взглядом серийного убийцы, и он может себе представить, что это может быть немного тревожно. — А-а, — начинает он, обращаясь к ее плечу, что несколько компенсируется откровенно конфронтационным характером ее вопроса, — я Уилл Грэм. — Угу, — говорит она, явно не впечатленная, обдумывая то, что он собирается сказать дальше, и спрашивает тоном, который неизбежно проясняет, что именно она думает. — И о чем вы двое говорили здесь наедине? Уилл не уверен, что он готов это простить. — Просто омежьи штучки, — говорит Эбигейл, умело рассеивая напряжение с намеком на подростковую застенчивость, прежде чем одаряет его крошечной заговорщицкой улыбкой и дразняще продолжает. — Например, собирается ли Уилл пригласить того милого медбрата. И эй, один скрытый взгляд в сторону Ганнибала сообщает ему, что напряжение вновь вернулось. Но на этот раз… Уилл находит это утешительным. Эбигейл Хоббс, омега, готовая на все, чтобы сохранить семью. — Эбигейл! — заикается он от удивления — которое только частично является притворным, и все же это скрывает его привязанность, — пытаясь вспомнить местный персонал, а тем более тех, кого могла посчитать милыми маленькая омега. Все еще неназванная подруга Эбигейл, по-видимому, удовлетворена его интересом к альфам и тем, что Уилл не собирается приставать к ее подруге. Затем она хватает его за руку и спрашивает небрежно грубым, как у многих подростков, голосом: — Как насчет симпатичного рыжика? Ты должен его трахнуть, он выглядит как динамит в мешке. На периферии он ловит взгляд Ганнибала, заставляющий его задаться вопросом, простит ли Ганнибал ее за это. Трепет в его животе, который отвечает на этот взгляд — обещающий ужасное, гротескно красивое убийство — вероятно, не является социально приемлемым ответом. Уилл обнаруживает, что социальные нормы никогда не заботили его. — Марисса! — восклицает Эбигейл, наконец называя имя подруги, и Уилл отмечает ее искренне шокированный тон. Он прячет смешок при этой мысли — так вот, что шокирует Эбигейл Хоббс — сосредотачивая взгляд на полу, прежде чем скосить глаза обратно к подбородку Ганнибала, говоря совершенно искренне, но для повышения эффекта. — На самом деле, он не… мой типаж. Вспышка темного, собственнического удовлетворения, которая украшает темные глаза Ганнибала, прежде чем он снова прячется за маской, — захватывающее зрелище. — Да пофиг, твоя потеря, — говорит Марисса с подростковым пренебрежением, переключая свое внимание на Эбигейл, очевидно, посчитав его больше не интересным. Ох, думает Уилл, жар непрерывного взгляда Ганнибала горит, словно клеймо, я так не думаю. Этим он не делится. — Мы должны идти и позволить тебе и твоей подруге снова поговорить, — говорит Ганнибал комнате в целом, возвращая ситуацию под свой контроль, и Уилл умолкает, как хороший маленький омега, сжимая руку Эбигейл в частном, ласковом прощании перед тем, как неловко направиться в сторону ее подруги — ничего общего с плавной элегантностью Ганнибала, вежливостью и обаянием, — и идет за Ганнибалом к стоянке. А после, на выходе из больницы, Уилл мельком замечает рыжий цвет и из чистого любопытства бросает еще один взгляд, чтобы проверить, не тот ли это пресловутый рыжеволосый медбрат. У него есть только секунда, чтобы понять — голубые глаза, выявляемые синими скрабами, типичная для американцев внешность и бледная кожа, которая приятно компенсируется темно-рыжими волосами — до того, как его наблюдения обрываются телом, которое так небрежно шагает в его поле зрения, закрывая рыжего мужчину. Тело Ганнибала, если быть точным. Движение настолько плавное, настолько естественное, что Уилл едва улавливает его тщательный замысел. Однако рука, которую Ганнибал кладет ему на спину — и которая остается там пока они не расстаются у машины Уилла, — такая легкая, что едва ощущается, но с намеком, который даже самый случайный наблюдатель не смог бы пропустить. И Уилл, конечно же, не пропускает. До его дома в Вульф-Трапе час езды, и улыбка не сходит с лица Уилла всю поездку.

***

Учитель шахматного клуба в средней школе Уилла говорил, что правила долгой игры таковы: ход — это всегда ключ. Неважно, насколько вы уверены, что можете выиграть, если вы броситесь вперёд, если вы пойдете слишком далеко, слишком быстро, то вы обречены на поражение. Шахматы, как он любил говорить, это соблазнение — медленные и уверенные победы в гонке. Это совет, который Уилл считает особенно подходящим сейчас. Конечно, учитель шахматного клуба в средней школе Уилла также любил говорить, что шахматы были самой стратегически сложной игрой в мире. И, при всем уважении к мистеру Миллеру, Уилл должен сказать, что на этом фронте он был не прав. Уилл играет в sex chicken* с Чесапикским Потрошителем. Это самая стратегически сложная игра в мире. Тем не менее, следует отметить, что Уилл был убийцей в шахматах. Простите за каламбур. Поэтому, Уилл немного прекращает свою кампанию в ближайшие недели. Конечно, это не полная остановка, не тогда, когда он уже достиг такого вдохновляющего прогресса, но он играет особенно тонко и сдержанно. Едва заметный наклон головы, открывающий мягкую плоть его шеи, скромный взгляд тут и там, и редкая беспрекословная отсрочка решения Ганнибала — все классические омежьи жесты умиротворения — это все, что он позволяет себе. Больше никаких конкурирующих запахов альф на его одежде, никаких пятен на вещах Ганнибала — даже на новой маленькой подушке, лежащей на фрейдистском диване, отсутствие ее предшественницы никогда не упоминалось и не признавалось на их сеансах. Учитывая то, что Уилл сделал со своим свитером, он лишь надеется, что Ганнибал так же наслаждался этой подушкой. И поэтому эта стратегия — предназначенная, как и большинство омежьих манер, для того, чтобы спровоцировать альфу на стереотипное поведение, — причина, по которой он едет на дело о Матери и ее Потерянных Мальчиках, этой ужасной, трагической маленькой семьи, что, учитывая цель его собственных усилий, вызывает некоторые смешанные эмоции. Уилл не может осуждать ее желание, он даже может понять его, но он едва ли сочувствует выбранному ею способу исполнения. Украденное никогда не будет принадлежать вам — только то, за что вы боретесь, то, что вы заработаете. Уилл планирует заработать свою семью честно и справедливо. Ганнибал появляется на месте преступления с единственным термосом, в котором лично им приготовленный суп с черным «цыпленком», порция только для Уилла. — Цыпленок Силки в бульоне, помогает от кашля, который ты пытаешься скрыть, — говорит Ганнибал лукаво. Глаза светятся довольством, когда он передает свой стереотипный и все же исключительно уникальный подарок ухаживания как акт целебной дружбы. А затем он наблюдает за ртом Уилла, когда тот делает каждый глоток, взглядом — который просто выглядывает через трещину в маске — настолько первобытным, что это вызывает у Уилла желание подставиться перед всеми своими коллегами, мертвым телом и тридцатью разными незнакомцами. Уилл думает, что у «цыпленка» могли быть рыжие волосы. Награда за терпение никогда не была вкуснее.

***

А затем — потому что, черт возьми, почему бы и нет, — как только они закрывают это дело, время и внимание Уилла быстро перехватывает некто, решивший, что снежные ангелы для слабаков, и перешедший на ангелов из трупов. Если серьезно, все такие странные. Уилл начинает задаваться вопросом, подмешивают ли здесь что-нибудь в воду. Но, несмотря на все его шутки — в пределах его собственной головы, потому что он знает, что его специфический юмор никому не понравится, если он когда–либо озвучит его, — дело действительно оставляет его немного опустошенным. Уилл полностью оправился от повреждений, нанесенных подавителями, но он все еще так же уязвим перед недостатком сна и переутомлением, как и любой другой. И вот, после того, как они закрывают дело создателя ангелов, Уилл приходит домой, кормит своих собак, а затем падает лицом в свою кровать для долгого необходимого отдыха. Поэтому на следующее утро, когда Алана Блум, постучав несколько раз и позвав его по имени, открывает его дверь, ее встречает не Уилл, а енот, бегущий по носкам ее туфель с шестью разгоряченными собаками по пятам. Уилл, который к этому времени уже сумел выбраться из постели и проковылять к двери, признает, что шум, который она издает — где-то между изумленным визгом и испуганным воплем — звучал бы смешно от кого-нибудь другого, но необоснованно очарователен от нее. — Кажется, у меня в дымоходе живут еноты, — говорит Уилл вместо приветствия и получает в ответ взгляд — что-то между шоком и да неужели, Шерлок. После она говорит, нехарактерно пронзительно, хотя, возможно, характерно сухо: — Ни слова! — что делает ее очаровательнее. — Очевидно, очень быстрые еноты, — ошеломленно отвечает Уилл, глядя через двор на свою стаю — за исключением Уинстона, который стоит рядом с ним и позволяет себя гладить, глядя на стаю с выражением, которое, как думает Уилл, может быть собачьим эквивалентом дебилы, — которая все еще преследует этого неуловимого енота. — Хочешь помочь мне собрать моих собак? — спрашивает Уилл, переводя свое внимание обратно на Алану с легкой полуулыбкой, и вместо словесного ответа, он встречает добрый, но довольно острый взгляд от Аланы на его ноги. Его очень голые ноги. Право. Он знал, что что-то забыл. — Сразу после того, как я надену штаны, — говорит Уилл, и он знает, что мельчайшая вспышка разочарования, которая пробегает в ее глазах при этой мысли, означает, что скоро придет время с кое-чем разобраться. Но сначала штаны.

***

Загон собак оказывается достаточно легким делом, так как к этому моменту енот уже давно сбежал, добавив еще одно доказательство того, что все собаки Уилла милые, фантастические зефирки, и поэтому после короткой прогулки Уилл приглашает Алану Блум в свой дом для разговора, который он не знает, как начать. Учитывая, что даже непринужденные беседы даются Уиллу с трудом, он решает просто предложить ей что-нибудь выпить. И, зная, что в его холодильнике катастрофически не хватает разнообразия, Уилл спрашивает: — Ты хочешь кофе или что-нибудь еще? — уже повернувшись к буфету, чтобы взять кружку. И вот почему Алана Блум — у которой он выигрывает несколько дюймов роста и, вероятно, веса, — застала его в расплох тем, что прижала к стойке и поцеловала. И, всего на секунду, Уилл позволяет себе представить и целует ее в ответ. Воображает, что он и есть та бета, которой он притворялся столько лет, и что он мог бы иметь это. Алану, с ее прекрасным сердцем и прекрасной душой, и приятную легкую жизнь улыбок и довольства, наполненную детьми и собаками. Воображает, что его член — совершенно достойные шесть дюймов, несмотря на все попытки Голливуда убедить всех, что члены омег совсем крошечные, — способен производить семя, которое может укорениться в этой красивой женщине и создать детей с каштановыми кудрями и добрыми глазами Аланы. На секунду Уилл представляет себе, и то, что он видит, прекрасно. Но только на секунду. Потому что неизбежная истина заключается в том, что Уилл не бета. Уилл омега, и то, чего хочет Уилл, — это желания омеги: пара, толстый член с большим узлом, утверждающие зубы на его шее и тяжесть детей — и женщина бета не сможет дать ему этого. На это способен только альфа. Ганнибал. И вот Уилл Грэм позволяет себе эту секунду, компенсацию за прекрасную жизнь, от которой он собирается отказаться в пользу чудовищно прекрасной жизни, которую он собирается построить, чтобы получить то, что ему нужно. А затем секунда заканчивается, как и поцелуй, когда Уилл мягко отстраняется, кладя руки на ее бедра и осторожно отталкивая. — Я просто… я всегда интересовалась тобой, но ты был нездоров, а потом вдруг ты… ты оказался омегой, и я знаю, что некоторые омеги предпочитают бет, и я бы сожалела об этом всю оставшуюся жизнь, если бы не попыталась, — выпаливает Алана на одном дыхании, как будто она ожидает, что Уилл скажет что-то блестящее, что заслуживает его заминки, вместо того абсолютного ничего, что сейчас проносится у него в голове. В тишине Уилл встречается с ней взглядом, и, к его абсолютному ужасу, в уголках стоят слезы, и он не может удержать мучительно горестного «О, Алана…», ставшего совершенно беспомощным от вида этой влаги в ее глазах. — Кто-то есть, не так ли? — говорит она, всегда умная Алана, и это не совсем вопрос, но и не обвинение. — Альфа, который… зацепил твой взгляд. — Алана… — снова беспомощно произносит он, не в силах позволить имени Ганнибала сорваться с его губ из-за страха, что она может повредить его прогрессу в своей добродушной защитной ярости, но также не желая, чтобы эта прекрасная женщина думала, что это ее вина. — Нет, все в порядке, я понимаю — ты омега, — говорит Алана, как будто это ответ на все. Голос немного ломается на последнем слове, и в самом основном она совершенно права. То, что он позволяет ей верить в это, возможно, является актом трусости, но столкнувшись с этими слезами, Уилл думает, что так сделали бы люди куда более смелые, чем он. — Если бы я был тем человеком, за которого ты меня принимала, — бетой, — то и дикие лошади не смогли бы удержать меня вдали от тебя, — говорит он наконец, глядя ей в глаза, чтобы убедиться, что она знает, что он говорит серьезно, потому что это правда. Он беспомощно пожимает плечами, извиняясь. — Но я не тот человек. — Я действительно понимаю, Уилл. И я счастлива за тебя, потому что никогда в жизни не видела тебя таким стабильным, и я никогда не завидовала бы тому, кто сделал это с тобой, — наконец говорит Алана, и Уилл видит, что она действительно это имеет в виду, эта замечательная женщина, прежде чем она шутит с самоуничижительным видом. — Не значит ли это, что я не могу погрязнуть в небольшом разочаровании, не так ли? — Нет, я полагаю, что нет, — говорит Уилл неловко, и там, где другой человек мог бы пошутить о том, что он польщен, Уилл может только выпалить. — Друзья? — Всегда, — говорит Алана проникновенно и искренне, и Уилл берет ее руку в свою и нежно сжимает. На секунду его грудь сжимается от тяжести чудесной вещи, которую он приносит в жертву на алтарь планов для его семьи. Но только на секунду.

***

После того, как Алана Блум покинула его дом, Уилл сидит на кухне и думает, не рассказать ли Ганнибалу о ее визите. С одной стороны, он знает, что, если играть правильно, это может просто стать необходимым толчком, чтобы перевести эту небольшую кампанию на следующий уровень, и ему даже не нужно было ничего делать. Оно само просто упало ему в руки, завернутое в большой красный бант и подзадоривая развернуть. И все же, с другой стороны, Уилл также знает, что Алана — добрая, прекрасная Алана с ее теплыми глазами и теплым сердцем — заслуживает большего, чем быть полем битвы в войне, о которой она даже не знает. Единственное преступление Аланы — забота о нем, и она не заслуживает того наказания, которое Ганнибал мог бы счесть достойным. Уилл не думает, что Ганнибал убьет ее за это — он может сказать, что Ганнибал не лжет, когда называет Алану другом, что бы это ни значило для него — но все же он не уверен, что риск стоит возможной награды. На секунду он задумывается, не сказать ли Ганнибалу. — Алана Блум поцеловала меня, — говорит Уилл, как только Ганнибал открывает дверь своего дома, чтобы поприветствовать нежданного гостя. Но только на секунду. Уилл заботится об Алане, но эта награда стоит любого риска. И о, какая это награда, потому что при словах Уилла маска Ганнибала соскальзывает на секунду, и даже не используя эмпатию, Уилл может точно видеть, о чем думает Ганнибал. Видит, как Ганнибал хватает его за затылок и тащит в дом, видит, как он вцепляется зубами в шею Уилла, оставляя ожерелье из синяков, которое Уилл никогда не сможет скрыть, сколько бы шарфов он не носил. Видит, как он разрывает швы дешевой фланелевой рубашки Уилла, чтобы добраться до кожи под ней, облизывает и покусывает, пока тело Уилла не станет историей завоевания Ганнибала, покрытое чернилами лопнувших сосудов и синяками. Видит, как Ганнибал разрывает ширинку своего собственного костюма, чтобы освободить свой член, разрушая пошив в спешке. Видит, как Ганнибал кладет его на ближайшую плоскую поверхность и заставляет принять этот толстый, чистокровный член, по-животному вгоняя его в мокрую, нуждающуюся дырку Уилла. И трахает его до тех пор, пока они не смогут сказать, где начинается один и заканчивается другой. На секунду Уилл видит, и это великолепно. Но только на секунду. Потому что тогда… он видит, как монстр отступает, и костюм человека возвращается, и вместо ожидаемого чувства разочарования, Уилл просто чувствует… удовлетворение. Ганнибал Лектер тоже играет в долгую игру. Он думает, что это хорошее предвещание их будущего. В конце концов, арка не может стоять только на половину. — Ну что ж, — говорит Ганнибал так спокойно и невозмутимо, словно Уилл только что объявил ему о погоде, а безупречная маска твердо стоит на месте, — входите. О, так оно и есть. Ганнибал ведет его на кухню, потому что, конечно же, куда еще; кухня — это сердце его дома и место его власти, и поэтому Уилл подпирает бедро одной из дорогих столешниц Ганнибала и с удобством устраивается для шоу, наблюдая, как мужчина вытаскивает выпечку из своей печи. — Надеюсь, я не помешал Вам и Вашему гостю, — говорит Уилл, хотя это в лучшем случае пустая банальность, поскольку носа Уилла в сочетании со стерильной чистотой дома Ганнибала достаточно, чтобы сказать ему, что в этом доме весь день не было никого, кроме него и Ганнибала. Тем не менее, Уилл заметил, что Ганнибал ценит усилия социальных тонкостей, и учитывая, что Уилл надеется получить некоторую оценку от самого Ганнибала, это самое меньшее, что он может сделать. — Нет, я всегда готовлю на двоих, — говорит Ганнибал, ловко и грациозно выкладывая на тарелку свежие фрукты и нежные сливки, — у меня часто появляются неожиданные гости, и поэтому я учусь быть готовым. А потом эти темные-темные глаза поднимаются навстречу Уиллу и он говорит, не меняя спокойного, небрежного тона, пока разливает по тарелке соус, красный, как кровь. — И каково это было — целовать Алану Блум? И нечто в этих глазах, ожидающее ответа на вопрос, поистине чудовищно прекрасно. Ступай очень осторожно, шепчет ему внутренний голос. — Она прелестна, мила и очень целовабельна, — говорит Уилл, потому что это правда, но поскольку он хочет причинить лишь немного вреда, то за этим немедленно следует. — Но это… она не то, чего я хочу. Я хочу… кого-то, кто мог бы дать мне семью, — тихо говорит Уилл, пауза осторожна и так преднамеренна, самый простой намек на имя и слова я хочу альфу, оставшиеся невысказанными, но по взгляду Ганнибала, конечно, услышанные. Монстр в этих глазах очень счастлив. — Ну, первый шаг к пониманию того, чего мы хотим, — это понимание того, чего мы не хотим, — спокойно говорит Ганнибал ровным, профессиональным тоном терапевта. — Я рад, что ты пришел ко мне с этим, Уилл, — говорит Ганнибал более мягким голосом, рассчитанным на то, чтобы вызвать доверие, и при всем том, что тон его фальшивый, Уилл может сказать, что это чувство совершенно искреннее, когда Ганнибал заканчивает, бросая крючок с наживкой в воду. — Я хочу, чтобы ты чувствовал себя комфортно, делясь этими вещами со мной. — Да, — честно отвечает Уилл, смущенно опустив глаза, чтобы скрыть тот факт, что именно он отдал Ганнибалу эту приманку. — Хорошо, — мурлычет Ганнибал, и только пожизненное самообладание удерживает его желание потечь прямо здесь. Медленно и аккуратно, в конце концов. — Ешь свой пудинг, — мягко приказывает Ганнибал, передавая ему тарелку, и Уилл склоняет голову вниз, чтобы открыть бледный изгиб шеи, словно хороший маленький омега. И вот он откусывает кусочек чего-то, похожего на хлебный пудинг. И вместе с ним вкус Аланы Блум увядает на его языке, не сравнимый с сильной, пикантной сладостью творения Ганнибала, украшенного неизвестно кем. Мерцающая темнота в бездонных глазах Ганнибала говорит Уиллу, что это было именно его намерение. В эту ночь Уилл засыпает, и ему снятся другие намерения Ганнибала. Не все сны хороши. Но все они прекрасны.

***

Когда Уилл просыпается утром, первое, что он чувствует, это запах Ганнибала. Повсюду. Запах настолько настойчив, настолько неизбежен, что Уилл действительно дважды проверяет дом, чтобы убедиться, что он не упустил самого мужчину, скрывающегося где-то в тени. А потом, убедившись, что он один — если не считать семерых голодных собак, — он идет на кухню, кормит свою стаю, а потом встает и думает. Омеги, как правило, имеют гораздо более слабое обоняние, чем альфы, хотя, конечно, более чувствительное, чем беты. Для рядового омеги запах в его доме был бы относительно слабым — тонкий намек на краю сознания — они, конечно, смогли бы идентифицировать его как запах альфы, но, вероятно, не смогли бы точно определить, какой альфе он принадлежит. За все тридцать восемь лет жизни Уилла называли по-разному: рядовой не был одним из них. Для Уилла каждая комната в его доме положительно источает запах Ганнибала Лектера. Это словно быть убаюканным самим присутствием этого человека. Причина, по которой все так пахнет, — прекрасна. И Уилл лелеет эту мысль, как ребенка, пеленая ее в тепле и прижимая к груди, чтобы защитить ее драгоценность. Ганнибал Лектер подождал, пока Уилл вернется домой, а затем проехал полтора часа глухой ночью до Вульф-Трапа. А потом он проник в дом Уилла и пометил своим запахом его вещи. По крайней мере, одну или две в каждой комнате. Это заняло бы у него несколько часов. А потом, слегка задумавшись, Уилл неторопливо подходит к своей аптечке в ванной и, как всегда, берет с левого угла верхней полки упаковку таблеток. Это противозачаточные таблетки; он купил месячный запас примерно за неделю до того, как вошел в кабинет Джека в тот роковой день, и хотя он не прикасался к ним с тех пор, они сигнализируют о том, что ими якобы пользуются. И вот, с зарождающейся догадкой, Уилл вынимает одну из упаковки и пробует на язык. Сахарная пилюля. Ганнибал Лектер ехал полтора часа, проник в его дом, пометил его вещи, а затем прошел мимо семерых собак и заведомо дремлющего Уилла и заменил его противозачаточные таблетки плацебо. Уилл полагает, что от психопата калибра Ганнибала это, возможно, невербальный зеленый свет. Улыбка Уилла не сходит с губ, пока ему не звонит Джек и не сообщает о возможном убийстве Потрошителя, и что ему лучше поскорее добраться. Быстрый. Он перестает улыбаться. На секунду все было так хорошо. Но только на секунду.