Голубой омут

      Леденящий лёгкие ветер бушевал в светлом помещении, небрежно развевая подол белоснежного халата Достоевского. Скулы были отчётливо выражены на бледном лице, искажённом в хитрой улыбке; длинные пряди с фиолетовым отливом дёрнулись, повинуясь резкому движению головы. Яркие, проницательные очи глядели на застывшего Накахару с едва уловимым удивлением; природная красота привлекла Фёдора, рождая желание поставить нарцисса на колени, покорить его себе: непростой характер пациента чувствовался сразу.       Сказав пару слов своей собеседнице, психолог стремительными шагами направился в сторону шляпника, не теряя зрительного контакта. В паре метров от него Достоевский свернул, ступая вдоль железной скамейки; чувствуя смущение, Чуя опустил голову, глядя в пол. Цоканье подошвы вдруг смолкло рядом с ним; услышав это, мужчина в недоумении поднял голову, почувствовав чужое вторжение.       Худощавая ладонь коснулась подбородка, заставив нарцисса вздрогнуть от неожиданности. Пальцы незнакомца тоже были холодны как лёд, а касания мимолётны и изящны; глаза цвета тёмной лаванды находились слишком близко; от светлой кожи исходил тёрпкий запах, не схожий ни с одним другим. Из-под рубашки, расстёгнутой на пару верхних пуговиц, виднелся росчерк уже знакомых ключиц, а тёмные локоны спали на лицо, немного щекоча щеку Накахары.       В голове пусто, только образ удаляющегося врача не желает исчезнуть из памяти, не давая покоя; васильковые глаза нарцисса распахнуты и смотрят в сторону коридора, в котором исчез Фёдор. Встрепенувшись, шляпник потёр подбородок, до сих пор чувствуя призрачные прикосновения. Словно след или только поставленная метка, ощущались касания Достоевского, от которых теперь холод бегал по коже, сковывая мерзлявое тело.       Оцепенение потихоньку спадало, сменяясь ясностью ума; приятный аромат, исходивший от врача, выветривался, пропадая вместе со своим хозяином; размытый силуэт совсем пропал из виду, сменяясь новыми — чёткими и резкими. Было что-то манящее, неизвестное в незнакомце, невольно заставившим сердце Чуи предательски сжиматься от непонятных чувств. Хотелось снова прикоснуться к мягким как шёлк волосам, вдохнуть винно-цветочный запах, глядя в хитрые глаза Фёдора.       Сердце изменчиво трепетало, путая нарцисса. Мысли сменяли друг друга с бешеной скоростью, противореча друг другу; мужчина теперь метался словно меж двух огней, теряясь в неожиданных догадках.       «Нет, вздор. Я не способен на такое», — уверял себя Накахара, не веря собственному сердцу. «Я люблю Осаму, и только его, как бы глупо это ни звучало», — добавил он, отгоняя прочь все мысли о Достоевском.       Но всё равно в душе поселилась необъяснимая тревога, граничащая со страхом, а чувство вины не вовремя проснулось, коря нарцисса. Организм требовал сигареты, а ум — разрядки; оглянувшись по сторонам, шляпник вышел за порог клиники, доставая заветную пачку. Яркая искра зажгла тонкую сигарету, а дым заволок вдумчивое лицо мужчины. Светлые локоны колыхались на ветру; пепел опадал на сырую землю, а иногда, не долетая, подхватывался резким порывом холодного воздуха; горло с непривычки заболело, заставляя Чую хрипло кашлять и выпускать пары тёплого воздуха наружу.       Облокотившись, Накахара глянул вдаль, задумываясь о последствиях неожиданной встречи. Незнакомец привлёк нарцисса, мгновенно влюбив в себя, одновременно с тем обрекая его на муки совести, которой, казалось, у него и быть на должно. В то же время мысль о том, что это просто случайность, крепчала, перерастая в нелепую надежду.       Докурив сигарету, Чуя скрутил окурок, бросая его в блеклую траву; двери клиники открылись, выпуская наружу врача. Бежевый плащ тут же был приподнят порывом ветра, пока сам Дазай оглядывался по сторонам, явно пытаясь найти взглядом возлюбленного. Переменившись в лице, мужчина направился в сторону Накахары тихими шагами. Преодолев небольшое расстояние между ними, психотерапевт подошёл вплотную к нарциссу, ласково приобнимая за плечи.  — А чего это мы такие грустные? Обидел кто? — поддразнивая, сказал Осаму, вглядываясь в безэмоциональное лицо собеседника. — Прости, что задержался, совсем меня задёргали с этими отчетами, — более серьёзно добавил он, дотрагиваясь до похолодевшей ладони Чуи. — Ничего я не грустный, просто устал, — рассеянно возразил мужчина, касаясь бледными губами ещё тёплой щеки Дазая.       Приятно, но только физически; хорошо касаться устами родной кожи, вот только того тепла, что ранее отдавало прямо в чёрствое сердце, теперь будто не хватало — оно терялось по долгому пути; словно опустился шлагбаум на очередном разъезде, не пуская никого; настолько быстро Фёдор повлиял на шляпника, даже не познакомившись с ним лично.       «Нет, что-то да есть… Вот только что это за чувства? Нет, они адресованы только Осаму, да и с чего я так беспокоюсь? Я никогда больше не увижу его, просто засмотрелся и всё», — тряхнув рыжей головой, отрицал Накахара. — Зайдём в кафе? Съел бы сейчас хоть быка, — возвращая Чую к реальности, прервал тишину психотерапевт, взяв возлюбленного под локоть.       Кивнув, нарцисс немного нервно сглотнул и направился в кафе вместе с Дазаем. Дорога была близкой — двести метров, и они на месте. Из заведения доносился приятный запах свежей выпечки и молотого кофе, а ажурные светильники и вовсе создавали уютную атмосферу. Найдя скромный столик в самом углу заведения напротив окна, Осаму, находившийся в радостном расположении духа, заказал обоим горячего чаю и выпечки.       Не прошло и пары минут, как перед ними уже стоял поднос с дымящимися кружками и сладкими изделиями; каждый пододвинул поближе к себе свою порцию, а возлюбленный Накахары сразу накинулся на еду, уплетая за обе щеки, в то время как нарцисс лишь отхлебнул чаю, смотря на врача. — Что с отчётами? Всё нормально, надеюсь? — поинтересовался мужчина, постукивая подушечками пальцев по столу. — Угу, просто надо было отписаться за прошедшие дни, — не договаривая, ответил тот, не отрываясь от тарелки.       У Накахары же словно ком в горле стоял; нарцисса даже от еды воротило — разве что чай немного успокаивал, одновременно с тем согревая. Мысли про Достоевского всё реже возникали в его голове, и лишь спокойствие, царившее в кофейне, теперь затуманивало разум мужчины. Все проблемы уходили на второй план, больше не беспокоя. Сердце всё также трепетало при виде Дазая, словно ничего и не было; звон тарелок и редкие разговоры посетителей прерывали тишину; чай уже остыл, а на дне остался тёмный осадок от заварки.        Долгий и одновременно любящий взгляд психотерапевта принудил Чую обратить внимание на своего возлюбленного, в карих глазах которого виднелись искренние отблески назревших чувств. Длинные, не по-мужски красивые пальцы медленно касались ладоней нарцисса; мягкие кончики пальцев вырисовывали узоры вокруг выпирающих костяшек на руке шляпника. Небесного цвета очи наблюдали за приятными касаниями своего возлюбленного, в то время как его холодные руки подбирались к ладоням Осаму, желая соединить их вместе.       Колющий конечности ток бегал по невидимым нитям между ними и кровеносным сосудам по всему телу, отдавая электрическими разрядами; только они отличались от обычного электричества, что было проведено в каждом доме. Они протекали по венам каждого влюблённого человека, окрыляя его и даря билет в долгий путь с одной решающей развилкой.       Послышался мимолетный звон соприкасающихся тарелок на столе; чужой выдох опалил порядком холодную кожу Накахары; в нос снова ударил родной запах, а обветренные губы врача медленно соприкоснулись с его — розоватыми и тёплыми. Тёмные кудри, подавшись вперед, немного прикрыли лицо Дазая, на щеках которого стал появляться заметный румянец; ладони мужчины согрели холодные руки нарцисса, не выпуская их ни на секунду из своих. Чужое присутствие не смутило любовников, по сути, они виделись с посетителями кафе в первый и последний раз, а значит, и волноваться было не о чём.       Невесомо, мимолетно, но зато тепло и нежно; всё возвращалось на круги своя и каждая секунда была тому подтверждением. В карих глазах виднелось отражение кафе, а ловкие пальцы врача крутили рыжий локон; чай был выпит, а еда съедена; время медленно тянулось, близясь к вечеру. Приятную обстановку вдруг нарушил телефонный звонок — кто-то, стоящий по ту сторону провода, требовал Осаму.       Лицо доктора вмиг стало серьёзней, а голос чётче. Пара реплик слетела с его губ; положив телефон, мужчина недовольно выдохнул, переводя взгляд на возлюбленного.       — Мне надо отлучиться, жду тебя дома, — мигом накинув бежевый плащ, Дазай, подойдя к Чуе, быстро поцеловал его в щеку на прощание, на что тот лишь рассеянно кивнул, смотря вслед удаляющемуся врачу; и снова неведомые ему обстоятельства разлучали их на неопределённый срок.       Вечерело, улицы стали более оживлёнными, а небо темнее. Решив не терять времени, Накахара расплатился за лёгкий перекус и покинул тёплое заведение. Улица встретила его прохладным ветерком, в сетях которого неслись разноцветные листья, раньше служащие пёстрой одежкой для деревьев.       Нужный ему дом был не совсем далеко от кафе, да и пара минут безмятежной прогулки пошли бы только на пользу. Давно стоило наведаться туда, но вот шанс сделать это появился только сегодня; хоть иногда Коё и посылала ему символические суммы, этого всё равно было мало, а бегать по работам Накахара крайне не хотел; уж слишком муторно. Однако теперь нарцисс решил изменить свою жизнь, чтобы потом гордо шагать под руку с Дазаем. Сейчас ему надо было сделать пару шагов — первых и самых трудных.       Незатейливый магазинчик, стоящий в конце улицы, приглашал к себе посетителей своей яркой витриной. Чего в ней не было: и мольберты, и краски, кисти, палитры, белые холсты — всё было там, в художественном ларьке. Поправив воротник плаща, Накахара, приоткрыв дверь, зашёл в освещённое помещение, так и пестрящее многообразием оттенков и цветов дорогой краски.       Стеллажи были доверху забиты разными штуками, предназначение которых он не знал, да и знать не хотел, хоть и собирался тут работать. Чёрные зрачки бегло осматривали товары, не замечая людей вокруг. Медленно шагая вперёд, мужчина не опускал глаз, пока не почувствовал внезапное столкновение.       Он собирался было отпустить едкую фразу в сторону незнакомца, но слова так и застыли на его устах, оставаясь несказанными. «Незнакомец» вовсе не оказался таким — перед Чуей возвышалась знакомая фигура врача, теперь уже в чёрной накидке и меховой ушанке.       Не обращая внимания на упавшие вниз кисти и тюбики, Фёдор продолжал глядеть на обомлевшего нарцисса, словно желая съесть его одним только взглядом. На душе стало тревожно, а слева больно закололо. До дрожи холодная ладонь снова касалась его, как будто мужчина уже был собственностью Достоевского, его лучшей игрушкой в коллекции.       Ненависть с привкусом странных чувств закипала в сердце шляпника, готовая вылиться потоком богопротивных слов, вот только жерло вулкана словно заткнули винной пробкой — прочной, деревянной. Обольстительно-крысиные очи красовались среди резких черт лица, сверкая как рубиновый перстень на хрупкой руке дамы синих кровей.       — Кого я вижу? Накахара собственной персоной… Что же занесло сюда нарцисса? Осаму опять бросил своего возлюбленного? — приторным голосом говорил врач, раскрывая собеседнику часть своих карт.       Ненависть росла, перерастая в обиду за сказанные слова, а ведь месть — блюдо подаваемое холодным, а иногда и последним.       — А ты, я вижу, художничек от слова худо, — парировал Чуя, едко указав на излишнюю худобу Достоевского.       Не потеряв самообладание, гений дёрнул уголком губ, наклоняясь за уроненными товарами.       — Могу даже показать свои картины, в моём доме их очень много, — со странным выражением на лице сказал мужчина, хватаясь за ладонь Накахары.       Бледные губы чуть было прильнули к его устам, но реакция нарцисса была быстрей. Ступив на шаг назад, мужчина взглянул в сиреневые омуты Фёдора, пытаясь понять дальнейшие действия собеседника.       — И ещё, я Фёдор, — представился врач. — Достоевский, — перед тем, как мгновенно раствориться в неожиданно появившейся толпе, эхом добавил мужчина.       Подобно виденью — он мгновенно появился, напуская пелену тумана, и также бесследно исчез, оставив после себя массу неразгаданных загадок. Даже имя и фамилия психолога показались Чуе странными, необычными для здешних мест, но одновременно приятными на слух, созвучными и дополняющими друг друга.       Решительный настрой тут же испарился, как будто уйдя вместе с Достоевским. Его нахождение здесь теперь не имело смысла в первую очередь для него самого: как ни крути, но откладывание дел на потом иногда походило на любимое занятие Накахары.        Яркие лампы и полные стеллажи остались за порогом; лицо, обрамленное рыжими прядями, вновь обдало прохладным дыханием ветра. Последний раз взглянув на красочный ларёк, нарцисс побрел в сторону сквера, наблюдая за сгущающимися сумерками на полотне сине-голубого неба. Время терять попросту не хотелось, однако настроение располагало к такому исходу дел. Внутренний карман плаща снова заняли любимые сигареты; иногда казалось, будто мужчина никогда не выпускает их из зубов.       Одинокая скамья, подмерзшая, а кое-где и плохо сколоченная, показалась на пути Накахары, приглашая к себе на недолгий отдых.        — Не самая лучшая ложа, конечно, но приходится довольствоваться тем, что имеем, — шёпотом сказал Накахара, выпуская пары тёплого воздуха изо рта.       Картонная упаковка в руках стала уже, а розоватые уста держали тонкую сигарету, доверху забитую тлеющим табаком. Едкий дым распространялся вокруг сидящего нарцисса, в то время как он, слегка ударяя, сбрасывал пепел, наблюдая за тем, как его серые крупицы не спеша опадают на устланную листьями землю.       Мысли лениво тянулись, заполняя светлую голову. Чувствуя тяжесть, груз на и без того грешной душе, мужчина вдруг отчётливо понял, что всё: действия, лица, места существующие перед ним сейчас как будто записаны на старую пленку; они проигрывались, а он — лишь наблюдатель, немой зритель, поражённый происходящим, которому дозволено лишь наблюдать, не вмешиваясь.       Любовь похожа на золотистый песок, который люди заключают в хрупкие часы, отмеряющие срок прекрасного времени. Крупицы падают по-разному: у кого-то медленно, у кого-то неумолимо быстро. Вот только стекло, держащее священные частички, тоже не вечно. Похоже на красивую сказку или старинное предание, просто потому, что не каждый замечает этот отсчёт времени, пусть и видит их отголоски ежедневно. Ложь, предательство, измена — только укорачивают выделенный срок, данный нам свыше.       Песочные часы есть у каждого из нас: у кого-то они пылятся, как ненужные побрякушки, у кого-то же они заполнены доверху. Вот только Часы Накахары сейчас ломались с неслышным звоном. По стеклу поползли трещины, подобно паутине на чердаке, только вот они имели куда большее значение, нежели сплетённые сети насекомого.        Сбоку больно кололо острой иглой совести, и даже самые твёрдые убеждения ломались под её уколами. Очертания худого тела Фёдора до сих пор невидимо маячили перед глазами, мешая хоть на время забыть о злосчастной встрече. Любовь слепа, глупа, а иногда мимолетна. На сердце теперь лежал камень, вал, не сдвинутый никем. Всё внутри металось; казалось, ничего не случилось; однако пропущенные удары в грудной клетке, взгляд, полный искренней любви, обращённый на другого, и меткие уколы слева дали путь сомнению.       Тёмные облака лениво сгущались на вечернем небе. Заметно потемнело, лишь стоящие вдали редкие фонари освещали полупустую аллею. Окурки, — штуки четыре попросту разбросаны, —лежат на подмерзшей земле у ног нарцисса; небесного окраса глаза утратили свой блеск, потускнели на несколько оттенков, став теперь цвета свитера, из выцветшей голубой пряжи.       Путь был близок: всего пару минут ходьбы, и промерзший Чуя открывает входную дверь, небрежно гремя ключами в дверном замке. Не впуская непрошенный холод в прогревшееся жилище, нарцисс буквально запрыгнул внутрь, захлопывая дверь за собой. Только разувшись, гость побрел на снова захламленную кухню, с диким желанием выпить чего-то горячего и желательно расслабляющего. Вариант алкоголя тут же отпал — губительная привычка заглушать всё крепким ядом, впуская в себя дурманящий туман, теперь осталась позади, в его далёком прошлом.       Спустя пару минут шляпник всё же решил попробовать другой способ; вряд ли получится согреться, укутавшись в плащ. Впопыхах найденный свитер тут же оказался на худом теле нарцисса, подминая под собой белую рубашку. Тут же стало тепло, как телу, так и на душе. Чай, приготовленный в родном доме, согревал сильнее, чем где бы то ни было. Сомнения всё так же бушевали внутри, но теперь ослабляли ранее мёртвую хватку.       От чая неимоверно клонило в сон, а домашний уют лишь подбадривал мужчину ко сну. На улице окончательно стемнело, многочисленные фонари освещали портовый город, указывая дорогу запоздалым путникам; видимо, сегодня Осаму был одним из таких ночных путешественников.       Робкие капли начинающегося дождя барабанили по крыше, стекая по стенам и хрупким стёклам окон. Глухие удары небесных капель отчётливо слышались в небольшом домишке врача; по гладкой поверхности бежали десятки тонких струй, спешащих наконец достигнуть мягкой земли. Напиток давно остыл, а в груду немытой посуды прибавилась ещё одна кружка, располагаясь на самой вершине «горы».       Взяв пару тетрадных листов, Чуя устроился на мягкой постели, начав крутить в руках найденную ручку. Меняя свою жизнь к лучшему, он совсем перестал уделять время любимому хобби; даже подзабыл о занятии, приносившее ему массу удовольствия. Все было готово, осталось лишь начать; вот только его тело требовало совсем иного.       Положив вмиг потяжелевшую голову на мягкую подушку, Накахара устремил сонный взгляд в светлый потолок, выискивая что-то, пока речные глаза окончательно не закрылись, под воздействием мантр лёгкого дождика, от окружающего мира на долгие часы безмятежного сна.       Дождаться верного возлюбленного и встретить его горячей улыбкой ему было не суждено — сон раньше повалил его на просторную кровать. Ручка медленно выкатилась из пальцев, а листы, немного помявшись, продолжили лежать на худых коленях Чуи. Чужой свитер послужил неплохим пледом до прихода Дазая; бушующий снаружи дождь и сильный ветер не коснулись рыжего нарцисса, не разбудили его своими песнями.