Голубой омут

      Карие очи, в которых читались не самые лучшие намеренья, злобно сверкнули, будто пытаясь только одним взглядом испепелить ненавистного соперника. Оставалось всего пару метров, и мужчина настиг бы врага, однако в этот момент аметистовые глаза заметили Осаму. Лицо Достоевского не изменилось; казалось, он ждал его. Дазай уже было занёс кулак для первого удара, но его тут же остановил Фёдор, крепко сжав согнутую ладонь.       — Ещё секунда, и от моего носа ничего бы не осталось, — вместо приветствия проговорил русский, осматривая бывшего одногруппника. — Сальные волосы, болезненная бледность и блеклость в глазах — что же случилось-то?       Искривившийся в издевательской усмешке рот и надменный взгляд окончательно вывели из себя бывшего врача; не прошло и секунды, как Фёдор отшатнулся от неожиданного удара. Драться Осаму особо не умел, да и жизнь не вынуждала; ударив прямо в хрупкий нос, мужчина наблюдал теперь за растёкшейся алой струёй на чужом лице.       Кровь так и хлынула — раскрасила лицо Достоевского в контрастные оттенки. Одним движением тот вытер бордовую дорожку, окрасив в её цвет теперь и фаланги пальцев. Ответная реакция не заставила себя ждать: неплохой удар пришёлся в живот Дазая, из уст которого вырвался некий хрип.       Воспользовавшись его замешательством, Фёдор, дёрнув его за плечи, оттолкнул в сторону переулка. Вновь утерев кровь, мужчина силой затолкнул Осаму в тёмный переулок, прижав к холодной стене. Мёртвой хваткой цепкие пальцы ухватились за горло бывшего врача, лишая его пути к отступлению. Да так, что ему пришлось невольно поднять глаза.       Тяжёлое дыхание Достоевского ощущалось на шее, тёмно-фиолетовые космы растрепались; по спине Дазая пробежали мурашки — было не очень приятно касаться холодной стены, а пачкать плащ тем более.       Громадная тень покрыла двух соперников, скрыла их от любопытных глаз; бежевый плащ впитал в себя сырость от холодной стены. Пальцы Фёдора только сильнее давили на чужое горло, мешая вдохнуть лишний раз; на шее уже виднелись лёгкие отметины. Схватившись за воротник, Достоевский грубо дёрнул за него, сближаясь с Осаму. Тёмные глаза с вызовом, бесстрашно смотрели в его хитрые очи фиолетового отлива.       Нахальное касание сухих губ Дазай почувствовал сразу; в нос ударил противный запах сигарет. Крысиный язык хозяйничал, буквально покорял, в то время, как его пальцы постепенно разжимали неугодный ворот; зубы грубо оттягивали чужие уста до крови. Осаму больше не чувствовал спиной стену; плащ спадал с плеч. Злоба и отвращение до сих пор закипали внутри сердца, только теперь ещё с большей силой. Костлявые ладони ухватились за волосы, больно дёргая за них Фёдора каждый раз, словно марионетку.       Удар за ударом — Дазай порывисто, дерзко припал к его устам, впиваясь в них. Дразнящие касания под свитером вынуждали недовольно постанывать; прозрачная нить связала уже отлипшие друг от друга уста. Бежевая одежка с шорохом коснулась сырой земли; сиреневые очи блеснули в полумраке. Длинные руки русского без церемоний сползли вниз; послышалось недовольное шипение со стороны Осаму. Казалось, он проклял всё на свете в этот момент, однако от задуманного отказываться не собирался.       Упряжка ремня не стала для него помехой — железная бляха сверкнула в темноте. Брюки спали вместе с бельем, обнажив худощавые ноги бывшего врача. Крысиные пальцы убрали за уши мешающие пряди; противный хлюпающий звук раздался в переулке.       Достоевский брал до упора, пока мокрая головка не упрётся в горло, мешая вдохнуть. Он не готов был так низко пасть, унизиться, однако ласкающие слух стоны заставляли его и дальше продолжать, воплощать смелые фантазии. Кофейные глаза взглядом скользили по склонившемуся перед ним Фёдору, редкие порывы ветра неприятно кусали тонкую кожу. Однако недолго продлились ласки со стороны русского; Дазай снова прошипел, только коснувшись грудью мерзкой стены.       До слуха донеслись подтверждающие догадки звуки; подушечки пальцев скользили по чужому паху. Низ живота приятно тянуло, съёживало от холодящих касаний; Осаму выгибался под каждым движением и реже стонал сквозь зубы.       — Давай уже, — хрипло проговорил мужчина, тут же перейдя на крик.       Длинные пальцы крысы резко заняли свою позицию, вошли в неразработанное тело; слёзы блеснули сквозь пушистые ресницы. Скользкие, мокрые пальцы садистки ощупывали Дазая изнутри; штаны Достоевского коснулись земли, а резкий толчок заставил мужчину сильней выгнуться в спине, позволяя себе застонать в радость русскому.       Некстати надетый свитер лишь ещё больше согревал разгорячённое тело мужчины; щёки залились краской. Потеплевшие ладони Фёдора скользили по худому тельцу соперника, пока не остановились на выпирающих бёдрах, двигая их в такт резким толчкам.       Стало будто тяжелей дышать; мокрые от пота пряди неаккуратно прилипли к раскрасневшемуся лицу. Редкие касания холодной стены щекой будто отрезвляли, правда лишь на миг; каждое движение теперь приятным теплом разливалось по телу; сносило крышу от удовольствия.       Мужчина искусал губы до крови; шершавый язык Достоевского пошло вылизывал его ухо, каждый раз прикусывая мочку. Сил не было, чтобы просто стоять на ногах, удовольствие захлестнуло тело; пальцы слепо хватались за единственную опору. Однако русскому было всё равно, плевать; хоть упади он тут. Что и случилось: Осаму вздрогнул, пачкая впереди находящуюся стену. На лице Достоевского появилась усмешка; Дазай только сейчас заметил, что по его лицу и не скажешь о случившемся ранее — лишь лёгкий румянец на щеках и растрёпанные волосы говорили об обратном.

***

      Стало только хуже. Незапланированная встреча с Фёдором только принесла проблем. Он стал таким же, стал подобно Накахаре. Крыса вскружила голову и ему, кто ж думал, что всё обойдется одной близостью?       Казалось, без рыжего нарцисса жить стало невыносимо; его жизнь неумолимо рушится, как карточный домик на ветру, который тщательно строили, а потом случайно сломали. Естественно, всё это отразилось на нём: не хватит пальцев, чтобы пересчитать все неудачные попытки. На шее красовались следы от верёвки; раны на запястьях не успевали заживать.       Предательство. Гнусный поступок, не достойный прощения; сердце, душа изнывали, просили Чую, желали вновь прикоснуться к нему. Но простить его он не мог, как бы больно ему не было. Осаму теперь было трудно узнать — так легко он изменился из-за одной только рыжей головы и пронзительных, голубых глаз. Алкоголь стал морем для упоения, а блеклая трава и деревца в парке — ложей для сна.       Находиться в доме Фёдора стало невыносимо отвратительно, мерзко. В его квартире стал чаще появляться светловолосый парень с заводным характером. Он был солнцем в этом мрачном доме, испепеляющим, даже слишком ярким для Достоевского. Казалось, что он делает в этой Богом забытой квартире? Наверное, ещё одна кукла, податливая марионетка в его костлявых пальцах.       Одного пересечения взглядов хватило, чтобы понять всё. Одноразовый любовник, вот кем стал Накахара. Было даже жаль того обладателя пышных волос, ведь свет так и виднелся, вырывался из его груди. Растрачивался, правда, не на того человека.       Осознание слишком долго шло к нему, запоздало со своими ответами. Духота собственного дома давила, мешала трезво думать; неизменное пальто снова красовалось на плечах нарцисса. Глаза невольно обратились в сторону дома Осаму; выискивали знакомую крышу, родные окна.       Казалось, сигарета не покидала его пальцы: вечно тлела, пытаясь развеяться пеплом, а сами подушечки пропахли едким дымом. Люди. Потоки странников сновали тут и там, по перекрёсткам, улочкам, проспектам. Множество самых разных людей проходило, вставало на его пути, однако, пока один человек вновь не замаячит на горизонте, пока его силуэт не покажется впереди, Чуе будет всё равно. Кто бы то ни был.       Лужи покрыли асфальт, листья укрыли землю. Впереди виднелся мост, старый, дряхлый и немного скрипучий, а внизу река — ещё не замерзшая, чистая, с рябеющим отражением облачного неба в воде. Скамейки стояли по бокам, давая возможность отдохнуть, полюбоваться засыпающей природой.       Прохожих-то и не было совсем, разве что пару человек бродили около моста, вглядываясь в прозрачную воду. Нарцисс мог бы пройти дальше, обронив окурок, однако его внимание привлекла одна скамейка, точнее, человек, сидевший на ней.       Ему явно нездоровилось — тёмная голова была опущена, руки тоже, да и плащ, дотоле знакомый бежевый плащ, правда, теперь немного грязный и неопрятный, как и сам владелец. Ветер спутал рыжие пряди, поднял подол одежки нарцисса.       Странное чувство поселилось в груди, ощущение глупой надежды посетило его. Проницательные глаза вглядывались в фигуру незнакомца, а ноги несли его в сторону одинокой скамейки. Казалось, глаза врали ему, это просто воображение. Ведь увидеть немного кудрявую макушку ему не суждено больше никогда. Будто кто-то плохо шутил над ним, неумело управлял судьбою — и его, и Осаму.