Ужасное прошлое
«Я безумно любил свою мамочку, как сейчас люблю Ларри. Точно так же не хотел делить её ни с кем. Даже с отцом. Как жаль, что теперь она мертва…»
Закатное солнце устало светило на многоэтажки. Сал сидел в своей комнате, усердно записывая что-то в своём блокноте. Волноваться незачем — домашка сделана, да и отец сегодня точно не достанет его со своими походами по городу. На столе меланхолично играло старенькое ржавое радио. Вперемешку с шумом из динамика доносились мелодии песен, очевидно написанных в восьмидесятых или девяностых. В соседней комнате сидел Генри. Скучная и монотонная работа за компьютером сама себя не выполнит, поэтому мужчина сидел, ссутулившись, лицом в экран. В полнейшей тишине раздавались лишь его печальные вздохи, стук пальцев по клавиатуре и размеренное гудение системного блока. Самый обычный вечер, коих у Сала в жизни было довольно много. Фишер, дописав свои мемуары, бережно прикрыл чёрную тетрадь и упал в объятия постели. Звездой раскинулся он на кровати и только хотел закрыть глаза, как…Просто достань нож и воткни его отцу в горло. Воткни. Чтобы кровь забрызгала весь его стол.
Веки разомкнулись с невероятной скоростью, а на глазах выступили слёзы. Что это за мысли?! Почему они не хотят уходить?! Парень устремил пустой взгляд на потолок, вспоминая, что же с ним произошло?***
Что люди чувствуют, смотря на психически больных людей? Отвращение. Липкое, грязное чувство, ужасные мысли в голове, по типу: «слава богу, со мной такого не случилось», «наверное, они просто прикидываются». Со стороны они выглядят нелицеприятно, отталкивающе. Но каково это, ощущать всё на своей шкуре? На шкуре, изрядно потрёпанной невесёлыми обстоятельствами? Ночь в Нью-Джерси по-своему прекрасна: на улицах и тихо и шумно одновременно, гудение мимо проезжающих машин, мягкий смех влюблённых парочек, приглушённая музыка, доносящаяся из баров и ночных клубов. Но не все сейчас весело и беззаботно проводят свой выходной. Генри устал. Безумно устал от всего. Дрожащая рука тянется к очередной жестяной банке пива. Что-то пора менять. Диану уже не спасти… Так почему они с сыном всё ещё убиваются по ней?! Почему его любимому Салу не помогают ни антидепрессанты, ни квалифицированные психиатры? Его сын болен. Ужасно болен. Его жизнь, кажется, состоит из сплошной чёрной полосы: нападение, потеря любящей матери, а теперь он заперся в комнате, в страхе ожидая, что пьяный отец и сегодня оставит на его теле бурые гематомы от кулаков. Ночь в Нью-Джерси по-своему ужасна: каждый переулок и улица, каждая вывеска, каждый звук напоминал о прошлом. Так продолжаться не может! Фишер-старший с трудом выбрался из-за стола и, пошатываясь, направился к комнате сына. — Сал, — Генри прокашлялся, придавая голосу уверенности, — давай переедем? Подальше от всего этого. Найдём городишко на отшибе, остепенимся там и забудем всё, что было раньше. Но за дверью молчали. — Я знаю, что ты не спишь. Поразмышляй об этом. Утром обсудим. Отец удалился в свою комнату, где сразу же рухнул на кровать и забылся глубоким пьяным сном. Через неделю они оба стояли перед могилой матери и жены. Положили к памятнику цветы. Пестро-жёлтые, в цвет волос Дианы. А после сели в машину и отправились в Нокфелл.***
Фишера передёрнуло от этих воспоминаний. Не стоило, наверное, врать отцу… Хотя, кто знает, что случилось бы если бы он рассказал ему правду? Парень поднялся с матраса и неспешно направился на кухню. Когда он достиг места своего назначения, то бездумно поставил наполненный водой чайник на газ, а после сел за стол и погладил лежащего возле него на полу рыжего Гизмо. — Папа подарил мне тебя, чтобы я больше не думал о маме… — Сал с неестественной нежностью посмотрел на питомца, — Но как я могу забыть о ней, когда у тебя её глаза? Такие зелёные… Кот мгновенно оказался на руках своего хозяина. Его цепкие коготки впились Фишеру в плечи, но тот даже не вздрогнул от боли, а лишь погладил пушистика по спине, отчего тот гулко заурчал.«Я любил её так сильно, что мне было невыносимо видеть то, как она смотрит… Смотрит своими влюблёнными глазами на отца! Как целует его перед уходом на работу, как обнимает по возвращению. Он ведь ей даже не родной! А я — её сын! Я должен получать всю любовь! Меня она должна была целовать в щёку перед моим уходом и укрывать объятиями, встречая! Меня! Меня!!!
Я попросил устроить нам пикник, нам с мамой вдвоём, но папа увязался за нами! Я знал, что он тоже не хочет делить её со мной, я знал. Поэтому, пока он проводил очередной день на работе, а мама возилась с цветочками в саду, я взял пистолет. А когда мы приехали на эту чёртову поляну, я сказал ей всё!
Я сказал ей, что люблю её, что она будет только моей. Но она всё оправдывалась, говорила, что любит нас двоих одинаково, жалобно вскидывала передо мной руки и не могла нормально видеть из-за слёз. Интересно, она боялась потерять меня, или наведённого на неё заряженного пистолета?
Я выстрелил не хотел этого делать, я не хотел! Я думал напугать её, но всё вышло из-под контроля… Я кричал, кричал так громко, как мог… Но её было не вернуть. Тогда я подумал, что лучше вообще не жить, чем жить, зная, что ты убил свою мать. Но отец снова всё испортил успел подбежать ко мне на звуки выстрелов. Поэтому меня, без половины лица, всего истекающего кровью, спасли. Но лучше бы этого не случилось, и я бы сейчас лежал глубоко под землёй, в забытии…»
