Крупинки тепла

      ***       Ближе к вечеру Тони застает Баки, стоящим у окна. Старк забрал Джеймса в свой новый особняк, построенный в укромном уголке относительно недалеко от уничтоженного дома в Малибу, просто чтобы отвлечь его от шумного Нью-Йорка, от базы Мстителей, от команды, пусть и дружелюбно настроенной, и подарить ему немного покоя. Ему казалось, он не ошибся, но сейчас он в этом уже не столь уверен. Баки бездумно смотрит на жаркий океан и пляж, и вдруг невпопад выдает:       — А у нас в это время снег падал…       Тони тут же мысленно делает стойку — Баки первый раз упомянул что-то подобное сам, не в ответ на попытки разговорить, когда из него словно клещами приходилось вытягивать ответы.       — У вас — это где?       — Да в Индиане. Мы жили там с отцом… До Бруклина. Еще пока была жива мама.       Тони не пытается расспрашивать, никак не давит, позволяя Джеймсу приоткрываться самому.       — У вас там холодно, да… не то, что в сравнении с Калифорнией — и с Нью-Йорком тоже, — нейтрально замечает он.       — Ага, — согласно кивает Баки, отрешенно глядя вдаль. — Мне тогда нравился снег. Особенно если сидеть у камина, в тепле. А он за окнами шуршит и скрипит…       Тони оборачивается к бывшему сержанту, но Баки уже опять выключается из диалога. Старк понимает — Джеймс устал. Да и было от чего. Денек выдался тяжелым у обоих. Тони был уверен, что разобрался с кодом — по крайней мере, больше нигде в мозгах подопечного при объемном сканировании всеми доступными методами не возникали перебои, и МРТ не показывала никаких недобрых скачков. Но сами обследования оказались достаточно болезненными для Барнса, ослабевшего после проведенной операции по замене руки. И пусть этим занималась сама доктор Чо и ее команда ученых, не считая Тони, взявшегося за сложнейшую задачу — соединить человеческое тело с самой совершенной в мире техникой, и все прошло без эксцессов, но, даже несмотря на сыворотку в его крови, Баки все еще не чувствовал себя по-настоящему в порядке. Да и сама атмосфера лаборатории, как и кушетка для МРТ, видимо, вызывали в его памяти достаточно страшных ассоциаций. Тони, разумеется, давно повыкидывал все кресла с ручками, заметив, что Джеймса они явно дискомфортят. Но вот про кушетки не подумал, да Баки и не дал ему возможности переделать аппарат — сказал, что справится, и Старк не стал давить, помня, что Барнс и так предельно неуверен в своих силах. «Пусть убедится, что может. Что действительно справляется», — думал Старк.       По глазам Баки он заметил, что вернулась застарелая головная боль, от которой им удалось избавить бывшего Солдата только недавно. Ставшие уже было ясными серебристо-голубые глаза вновь подернуло дымкой, означавшей непроходящую мигрень. Баки и сам не подозревал, как долго жил, свыкнувшись с постоянной болью, пока Тони и его команда не помогли с ней справиться.       Несколько раз за прошедший день Баки впадал в состояние, близкое к активации, которое на этом этапе скорее напоминало то ли кататонию, то ли вариацию эпилептического припадка. Тони этих моментов всерьез боялся — Джеймсу было плохо, действительно плохо, и Старк видел, как это страшно.       Сейчас Тони старается не упустить момент. И, пока Баки отправлен отмокать в душе, умница-Старк устраивает импровизацию. Камина в Калифорнии он, конечно, не держит, но экран с максимально реалистичным изображением живого огня вполне можно установить на полу. Шкуры в доме тоже водятся — накидать на пол рядом с креслами и мягким диваном. Приглушить свет, благо уже поздний вечер, снизить температуру в доме, оставив источник тепла за экраном и подогрев пола в зоне «у камина», по внешним окнам пустить эффект падающего снега, скрадывающегося темнотой — для умного дома Тони и старательной F.R.I.D.A.Y. это все в общем-то пустяки, но атмосферу Старк угадывает удивительно верно. Так что когда Баки возвращается из душа с мокрыми волосами и в трикотажной домашней одежде, в комнате ощутимо прохладно, а Тони ждет его «у камина» с графином горячего чая со специями — этакого домашнего безалкогольного грога.       — Извини, my old mucker, подходящий погоде глинтвейн или настоящий грог тебе нельзя. Так что чай на сегодня — наше все.       Баки смотрит недоверчиво, не понимая, как реагировать. Он лишь недавно привык, что Тони не считает его врагом. Лишь недавно осознал, что тот готов ему помогать. Лишь недавно позволил себе наконец перестать держать лицо (а может и просто действительно окончательно сломался), и рыдал, вцепившись в Старка мертвой хваткой, после кошмара, который никак не отпускал бывшего Солдата из своих липких отравленных объятий. Тогда и произошло то, во что Баки никак не мог поверить поутру. Они были близки, и Тони был удивительно добр и осторожен с ним. Джеймс тогда был готов на все, лишь бы не оставаться одному в темноте комнаты — вполне уютной, и все же ставшей в тот момент для него, измученного кошмарами, едва ли не камерой пыток. Он просто не мог больше выносить это одиночество, эту запертость внутри собственной искалеченной памяти. И сколько бы днем отзывчивый и умный Сэм, поддерживаемый Стивом, не объяснял ему, что это нормально, это травма, и ПТСР так и работает, и что тут нечего стесняться — ночами эти умные слова ничем не помогали сходящему с ума Барнсу. Он и сам не заметил, как отчаянно уцепился за руки Тони, как прижался всем телом. Наверное, он пытался искупить вину — которую нельзя было искупить ничем. Или пытался отблагодарить по-своему. Или дать понять, что… доверяет? отдается? принадлежит?.. Он и сам не понимал того, что произошло — но знал, что благодарен Тони. За то, что тот не оттолкнул. За то, что подарил немного нежности — начисто забытой за эти семь десятков мертвых лет. За то, что Джеймс в его надежных объятиях наконец хоть что-то чувствовал кроме отчуждения, холода и боли.       Но даже тогда Джеймс все еще не понял, не сумел до конца поверить, что к нему относятся, как к человеку. Другу, члену команды, пусть и временно раненому, нуждающемуся в поддержке и помощи. Он все еще считал себя просто опасным сломанным механизмом и был уверен, что его дело — подчиняться приказам и не отсвечивать. И тогда — может быть — все будет чуть-чуть лучше. Впрочем, по его глубокому убеждению, ничего лучшего он, столько лет бывший оружием врага, и не заслуживал. И вдруг — камин. И снег. И чай. И шкуры на полу. Все то, от чего Джеймс настолько отвык, что перестал ощущать реальность таких простых и важных вещей.       Баки не особо задумывается и не делает выводов из происходящего, просто потому что на это нет сил — после такого-то денька. Тони кажется, что Джеймс устроится рядом с ним на диване, но у того, видимо, срабатывает что-то ассоциативное из юности: шкуры, камин, пол, тепло и хорошо. Так что Баки просто вытягивается на полу, на теплом меху, устраивается с чаем и молчит — впитывает тишину, уют и спокойствие. Тони не мешает ему действовать по-своему, сидит в углу дивана в теплом халате, и тоже чувствует себя наконец довольным и расслабленным.       Когда Старк предлагает Баки долить чаю, Джеймс отодвигается от «камина», протягивает симпатичный пузатый стакан, и устраивается на теплом полу у дивана, опираясь об него спиной. И наконец-то тоже почти расслабляется. Бездумно ерошит пальцами влажные волосы, подергивает пряди.       — Голова?.. — спрашивает Тони, и, получив согласный кивок, осторожно запускает руку в шевелюру Джеймса, массирует, потягивает у корней, стремясь облегчить боль.       Баки откидывается затылком на край дивана, подставляясь теплым рукам Старка, которые приносят ощутимое облегчение. Тони, совершенно ни о чем не думая, автоматически комментирует:       — У тебя красивые плечи и ключицы. И подбородок, и скулы. И шея. Форма замечательная. Неудивительно, что ты был так популярен и в ваше время, и в том вашем музее. И был зачастую любимым Ревущим Коммандос юного поколенья.       Баки, замерший под его руками, соглашается:       — Ага. Шея. На которой стоило бы сжать руки и проделать пару дыр с аккуратными краями.       Тони моментально подбрасывает на диване:       — Что?!       — Ну, ты так сказал. И правильно, — тихо, тускло говорит Баки.       Тони действительно выразился именно так. Когда держал его — равнодушного, безразличного ко всему — за горло в том чертовом бункере. «Больше всего мне хочется сейчас просто сжать на твоей шее руки, и сделать в ней пару аккуратных дыр, дымящихся с двух сторон». Он чувствовал хрупкие позвонки под «ударной» частью перчатки. И видит небо — он тогда ненавидел Барнса, до красной пелены в глазах ненавидел. Одно дело знать, что гибель родителей — дело рук Солдата, но вина — на Гидре, и совсем другое — увидеть на той проклятой записи, как эта чертова блестящая рука с чертовой красной звездой сомкнулась на горле его матери. Стив не останавливал Тони: знал, что тот не навредит Барнсу. Лучше самого Старка знал. И дал ему пережить этот миг — пережить свою боль, свое отчаянье, свою вину. Держать за глотку врага, имея возможность убить — легко, так легко… Но всерьез вредить Джеймсу Тони не хотел даже тогда. Он уже понимал, что Баки можно ставить в один ряд с прочими жертвами Гидры. Возле Марии Старк, например. Вот только Баки об этом сказать он в тот момент не удосужился. Сказал что-то совсем другое, вроде «и не мечтай, так легко не отделаешься», и что-то злое вроде «такого не прощают», и еще про то, что теперь Баки должен помочь Мстителям окончательно разобраться с Гидрой — за ним должок… Он говорил в сердцах, просто выплескивал боль, разрывающую грудь под железным костюмом. И едва ли помнил, что успел наговорить, и как глубоко ранил и без того искореженного Гидрой Барнса.       Тони молчит, мучительно пытаясь подобрать верные слова, чтобы прояснить ситуацию и вывести этот яд, им же самим впрыснутый в момент ярости и боли в сознание подопечного, из головы Джеймса. И не успевает. Баки говорит спокойно, как-то обреченно:       — Можно я тебя попрошу кое о чем?       Учитывая, что у экс-коммандос раньше вообще никаких пожеланий не было, Тони, естественно рад, очень рад — пока не слышит саму просьбу.       — Когда это все закончится, ты закончишь со мной и с кодами, и мы разберемся с твоими врагами — с Гидрой и кем еще скажешь, просто убей меня, ладно? Стив не сможет, не поймет. А ты — сможешь. Не надо больше никаких заморозок, лабораторий и прочего, пожалуйста. Я от этого так устал. Так будет лучше.       И у Старка срывает планку. На него вдруг разом наваливается неподъемной тяжестью понимание того, что Барнс видит ситуацию именно так: Старк вытащит у него из мозгов всю важную информацию, настроит его для Мстителей или лично для себя в качестве боевой машины, создаст гениальный план мести тем, кто угробил его родителей, или кому-то еще из врагов Мстителей и Земли, Баки ему во всем этом беспрекословно поможет, а как надобность в нем пропадет, Тони сдаст его в лабораторию тому же Фьюри или еще куда-то, куда сочтет нужным. И там его или снова в заморозку отправят, пока не понадобится очередное задание выполнить, или запрограммируют как надо, и отправят сражаться, или вообще на запчасти разберут для изучения. И Баки считает это все вполне нормальным развитием событий. Вроде как, Тони вполне в своем праве, но раз уж он настолько добр к нему, Джеймсу, то может проявит милосердие, и просто прибьет.       От остроты и болезненности понимания того ада, который творится в голове бывшего сержанта, Тони буквально теряет дар речи. Разворачивает Барнса к себе лицом, заглядывает в глаза. И ловит тусклый, смертельно усталый взгляд.       — Ты что несешь? — говорит он хрипло, зло. — Ты что себе в своей дурной голове придумал? Ты человек — не робот, не машина, не механизм. Никто тебя никуда не может отдать или забрать — ты сам решаешь, куда идти и что делать. И ты можешь уйти отсюда куда хочешь вот прям сию секунду — ты не заключенный, не собственность, не собака на привязи. Я бы не советовал сейчас уходить, но только потому, что мы не закончили и это небезопасно для тебя. Дело в этом, и только в этом. Какие лаборатории? Да я голову оторву любому, кто заикнется о подобной ереси. Ты думаешь, я с тобой вожусь, чтобы потом позволить кому-то тебя мучить? С ума сошел? И с чего ты вообще взял, что я могу тебе навредить?       Баки, слегка оторопевший от такого жаркого и эмоционального монолога, может лишь честно выдать:       — Ты меня хотел убить, я чувствовал. И правильно, я заслужил.       И тут Старк окончательно взрывается:       — ЧТО??? Ну да, хотел — в первый момент, ты бы на моем месте после такого видео тоже хотел. И не тебя, а Зимнего Солдата, если уж на то пошло. А ты — не он, на секундочку, это не было твоим выбором, не было твоим решением, и никто тебя в этом не винит. С таким же успехом я могу ненавидеть автомат, который стрелял — доброй осознанной воли в нем было примерно столько же.       Вот только уверенность Баки не перешибить, увы, даже самыми правильными и искренними словами в мире.       — Еще как виноват, Тони. Что попался. И что творил все это, хотя и не понимал. И мне так жаль, Тони. Ты правильно сказал — такое не прощают, но мне жаль, так жаль, я не хотел, чтобы так получилось, я сожалею…       У Тони не остается вменяемых слов — остается только хватать в охапку, затаскивать на диван, укладывать глупой башкой себе на колени и обнимать. И нести что-то доброе и успокаивающее, чувствуя, как по пальцам текут горячие, отчаянные слезы Джеймса.       — Да нет же, балбес. Тебя не за что прощать. И винить во всем можно кого угодно, но не тебя. Я ненавижу тех, кто превращает живых людей в машины для убийства. И ты не виноват — мы все попадались. И я был в заложниках, и ради моего спасения гибли люди. Хорошие люди, Джеймс. И Соколиный Глаз в нас стрелял, когда ему Локи крышечку свернул. Так бывает. Мы все всего лишь люди. Не сверхлюди, просто живые люди, как ты. Да, это отвратительно — что с тобой такое творили. Да, это непростительно — так мучить не робота, не машину — живого человека. Но ты жертва, не виновник. И я на твоей стороне. Я всегда на твоей стороне, и никому тебя не отдам, и никому не позволю обидеть. Выбрось это дерьмо из головы, все, проехали, у тебя будет замечательное будущее, а прошлое — ну, мы все поправим, что можно, а что нельзя — ну и хрен с ним.       Под теплыми руками Тони, убаюканный потоком тихих, ласковых слов, Джеймс наконец просто отключается. Тони осторожно гладит его волосы, также измученный этим бесконечно долгим днем. Тяжелая голова бывшего сержанта покоится на коленях Старка, и Тони старается не шевелиться. Даже если придется — а судя по всему-таки придется — сидеть так до самого утра. Баки дышит тяжело, болезненно, но ровно. И Тони не делает ни одного лишнего движения, чтобы не потревожить его хрупкий покой.       ***       После ночи в таком положении у Тони затекли, кажется, даже волосы на голове. Особенно досталось ногам, на которых устроился Барнс. Баки наконец просыпается лишь через добрых часов девять, что сильно радует Тони, вот только вставать с дивана Старк вовсе не торопится — по занемевшим икрам и выше носятся мурашки, явно пытаясь танцевать какой-то пьяный канкан.       Джеймсу неловко — он не привык к подобной заботе, и уж точно не считает себя вправе на такое отношение со стороны Старка. Он смущенно помогает Тони улечься наконец на диван, на котором тот провел сидя всю ночь, и удобно устроиться головой на спинке. И потихоньку принимается разминать ему ноги.       — Что ж ты меня не спихнул к черту, — бурчит он.       Тони отмахивается с солнечной улыбкой:       — Зато ты наконец нормально выспался. Не переживай, сейчас все пройдет.       И тихо урчит совсем по-кошачьи от удовольствия — разминать мышцы Джеймс умеет очень здорово, хотя и учился этому в сугубо практичном, боевом смысле. Тони в халате, после «камина» и «грога» он планировал ложиться, и ничем, кроме нижнего белья, себя особо не отягощал. При массаже — от икр до бедер — халат как-то очень естественно расползается, и, пока Тони довольно потягивается под умелыми сильными пальцами, Баки видит его утреннее «удовольствие» во всей красе. У Тони нет по этому поводу никаких комплексов — физиология и есть физиология. А у Баки вдруг возникает непреодолимое желание попробовать Тони на вкус. Раньше он подобного за собой не замечал — как-то не складывалось. В первый и единственный раз Тони сам все сделал, да и Джеймс был мало способен на инициативу. Сегодня же все получается как-то само собой.       Старк замирает, но не пытается помешать, когда чувствует неуверенные губы на своем члене. Он даже не думает как-то направлять Джеймса, лишь благодарно гладит кончиками пальцев его плечо, а когда тот ускоряется — вцепляется в полу своего халата, но не торопит и никак не пытается руководить процессом, позволяя Баки все решать самому.       Джеймс чувствует, что происходит что-то… очень тонкое, и очень для него важное. И дело не в том, что оральные ласки — сами по себе невероятно интимные и красивые. И не в том, как потрясающе смотрится запрокинувший голову, выгнувшийся ему навстречу Старк. Просто Баки открывает для себя что-то новое, что-то, что еще не может сформулировать словами. У него, конечно, был в прошлой жизни богатый опыт с девушками, а пару раз — и с парнями, хоть это и было очень давно. Но это был опыт молодых балбесов, и, что скрывать, своих любовниц, да и любовников, он считал чем-то вроде трофея. Он не был бесчувственным гадом, просто мир вокруг располагал к такому отношению. Пожалуй, те девушки и парни его самого тоже записывали в разряд трофея, и ставили себе галочки напротив его имени в записных книжках. И, конечно, он, как и другие подобные ему популярные мальчишки того времени, был искренне уверен, что, грубо говоря, «кто засовывает, тот и правит балом».       Сейчас же до него внезапно доходит, что секс — это не про «засунуть», «кончить» и «поиметь», это про отношения. Про совсем иной уровень взаимодействия, чем тот, к которому привык Баки. И управляет ситуацией не тот, кто, примитивно выражаясь, запихнул в партнера член, а тот, кто доставляет партнеру удовольствие. Причем делает все именно для того, чтобы тому, кто рядом, было хорошо. И значит Тони… Тони не брал его по праву хозяина дома, не принимал таким образом его извинения, не позволял как-то выразить признательность за поддержку и помощь. Тони просто хотел быть рядом и доставить удовольствие человеку, который был ему приятен. И этим человеком был он, Джеймс Бьюкенен Барнс.       Тони дрожит, раскрываясь, отдаваясь горячему рту, ласковым губам, жадным рукам, касающимся его тела. Баки чувствует его оргазм ярче, чем почувствовал бы свой собственный. Ему так легко, так хорошо от того, как хорошо Тони, что просто не верится — а так было можно?       И бывшего Зимнего Солдата наполняет спокойное, теплое ощущение счастья.