Tired yet, Rogers?

      Выставку, посвященную Капитану Америка в музее Смитсониан, венчала надпись: «Первый мститель. Душа и надежда сопротивления».              Стив замер у входа, не решаясь войти. Люди проходили мимо, толпы школьников и студентов, приведенных на экскурсию, несмотря на ранний час, заходили и уходили из здания музея, а Стив все стоял у дверей, не решаясь сделать последний шаг. Что-то внутри него истошно билось о клетку из ребер, грузным весом давило на плечи, отчего решимость исчезала раньше, чем он находил в себе силы сделать это. Взглянуть в глаза своему прошлому, почувствовать, как оно обволакивает запахами, звуками, шорохами, навязчивыми образами и задушенными криками, от которых даже теперь, даже через года не избавиться.              Но разве для него не прошли лишь недели? Даже не месяцы. Разве у него была возможность оправиться?              Стив не знает, что ждал (или не ждал) увидеть в этом месте, памятнике самому себе – прижизненному. Такой вот диссонанс: душу рвало на части оттого, как сильно ему хотелось взглянуть на живых товарищей, пусть на электронном экране, но в то же время память предлагала сознанию еще незабытые (возможно ли такое забыть) звуки сирен падающего корабля и запах гари. И холод.              Как казалось тогда, вечный.              Проходят не одна и не две минуты, прежде чем рядом со Стивом кто-то бесшумно останавливается, не нарушая личного пространства, но и не создавая иллюзию, что находится здесь не ради него. Рыжие волосы выделяются слишком ярко на фоне мрачного серого неба.              – Боитесь восторженных фанатов, Капитан?       – Я интересен им лишь в костюме.              Не смотря друг на друга и больше не обмениваясь репликами, спустя пару минут они синхронно сделали шаг вперед – тяжелый, но уверенный Стива, и бесшумный, легкий – Наташи. Груз не падает с его души, но ее присутствие помогает надеть маску бравого Капитана и сделать то, что Стив Роджерс был не в силах.              Ведь такова вся его жизнь.              Выставка представляла собой несколько экранов со сменяющимся текстовым и звуковым изображением, ростовые манекены в расшитой форме (она не могла быть оригинальной) и экран с транслирующимися видеозаписями. Вопреки страхам, у Стива не разбегаются глаза, не тянет щемяще тоска в груди. Как и большинство времени в этом мире, он лишь почувствовал себя чужим этому месту. С экранов на него смотрели не друзья, не товарищи, а их тени, обезличенные фотографии, не передающие ни забавного акцента Дум Дума, не искрящейся озорством улыбки Баки. Люди внимательно смотрели на своих героев, на него самого, но почему-то не видели пустышек. Но люди были довольны, людям нравилось.              Стив захотел уйти ровно через тридцать семь секунд после того, как они перешагнули порог музея.              – Ну-ну, Капитан. С вашей стороны крайне невежливо проявлять столь явственное неудовлетворение собранными кропотливыми историками сведениями. О вас же. Кстати, симпатичный костюм.              Наташа все еще стояла чуть поодаль, держа дистанцию, и смотрела на один из экранов, изображая крайний интерес (вряд ли она могла увидеть здесь больше, чем уже узнала из секретных материалов Щ.И.Т.а). Стив не знал, чем она руководствовалась, когда решила прийти сюда, хотя и не удивлялся тому, что она вообще нашла его. Единственное, что он чувствовал сейчас – благодарность.              Наедине с кем-то легко не чувствовать себя одиночкой.              – Ну что вы, агент Романофф. Я крайне признателен историкам за тот материал, который они собрали, пусть он и содержит лишь крохи правды.              Наташа повернулась, – рыжие волосы яркой вспышкой на мгновение озарили темный зал – и на ее губах Стив увидел озорную улыбку. Она не доверяла ему так, как должна была во благо команды, но иногда, в моменты, подобные этим, Стив явственно ощущал, что имеет дело не с Черной Вдовой, а именно с Наташей. Более скрытой, более непонятной, но также более настоящей.              – И что же из приведенной информации является вымыслом?       – Кроме того, что здесь нет ни одной моей фотографии, когда я еще был тощим астматиком? – Стив улыбнулся, делая шаг вперед и самостоятельно нарушая воцарившуюся дистанцию, словно перечеркивая собственные сомнения насчет этого визита. – Ревущие командос не были самыми отличившимися солдатами, из числа которых я собрал команду. Они были горсткой выживших пленных из 107 стрелкового полка, подобравшихся к смерти настолько близко, что вернуться к обычной службе уже не смогли. Кучка самоубийц, не жалеющих ни о чем, кроме того, что смерть могла настигнуть их так скоро. И это был главный стимул не умирать и дальше.              Картинка на экране меняется, и Стив видит их с Баки. С его живым, смеющимся, потрепанным, но радостным сукиным сыном, умевшим даже в реалиях войны оставаться собой. Барнсы переехали на юг в конце сорок восьмого, Ребекке в этом году исполнилось девяносто три, но Стив не смог найти в себе силы, чтобы приехать к ней. Чтобы посмотреть в ее глаза и сказать:       «Я не спас его, Бекка. Я не спас».       Посмотреть и признать окончательно, что там, в ущелье, он потерял все, что оставалось от его семьи.              Голос диктора сменяется на чью-то медленную, вдумчивую речь, но для Стива она звучала лишь белым шумом. Наташа тактично молчала, не задавая вопросов и позволяя ему ворошить прошлое и вспоминать, вспоминать. До этого года дожил лишь Дум Дум, удачливый черт, заведший собственную кукурузную ферму и уехавший как можно дальше от суеты мегаполиса. Он завел себе кучу детей и развелся с четырьмя женами. Когда Стив приехал к нему, Дуган, конечно, уже знал о его возвращении, но видеть его постаревшим на семьдесят лет оказалось слишком… странно. Для Стива, выросшего в тридцатые, такие «перемещения во времени» всегда казались выдумкой.       Что ж. Выдумкой стала вся его жизнь.              Стив встряхнул головой, прислушиваясь к записи, и… Не то чтобы он мог не узнать этот голос из сотни других. Не то чтобы он мог забыть его.              Наташа спросила:       – Кто это, Капитан? На экране?       – Пегги. Агент Картер.              Запись, вероятно, снимали в сорок седьмом или сорок восьмом, она не сильно изменилась, но было что-то в ее чертах, что говорило о прожитом кошмаре, то, что, можно найти у всех людей, бывших на фронте. Стив не смог сдержать улыбку: даже на записи экрана она была все такой же, какой он ее помнил. Собранная, элегантная, строгая, серьезная. О войне она рассказывала так, словно докладывала по форме отчет, но когда диктор спросил про него самого… Уголок рта Пегги едва заметно дернулся, и она быстро опустила глаза, прежде чем вновь поднять их на собеседника, но уже без заметной доли строгости и выдержки. «Он был замечательным человеком. Не Капитан Америка, а Стив Роджерс, знаете… На войне были сотни, тысячи хороших ребят, но даже без сыворотки он один стоил их всех».              Запись сменилась на снятую осенью сорок первого вылазку. Стив позволил себе выдохнуть, без удивления замечая, что не дышал все то время, пока слушал Пегги.              – Так, значит, агент Картер? – Наташа деловито нахмурилась, придирчиво разглядывая складки костюма, когда они подошли к манекенам, но любопытство в ее голосе это убавить не могло. – Четырежды счастливая мать, жена и бабушка, находится в доме престарелых.              Стив усмехнулся, бросая на Наташу короткий взгляд, который она с явным удовольствием поймала. Он знал, что Пегги жива. В попытках восстановить хотя бы крупицы собственной жизни, Стив следовал разным пунктам плана, где Она значилась завершением. Он не был готов. Легко было принять постаревшего Дум Дума, которого война изменила практически до неузнаваемости, легко было ходить по тем местам, где он жил раньше, все, что угодно, было проще того, чтобы встретиться с Пегги. Увидеть ее.       И отпустить.              – Агент Картер была удивительной женщиной. Никогда прежде я не знал никого другого, кто был бы похож на нее, – Стив мягко улыбнулся, чувствуя в груди ноющую боль. – У нас не было с ней ничего серьезного, если вы клоните к этому, мисс Романофф, да и не могло быть, в конце концов, шла война. Когда каждый день теряешь кого-то близкого, учишься не привязываться.              Наташа впервые за весь этот день повернулась к нему лицом, и что-то в ее взгляде заставило Стива отвести взор; так смотрела мать, когда он скрывал, как больно ему было из-за компашки, поколотившей его утром; так когда-то смотрела и сама Пегги, когда он храбрился после смерти Баки, хотя разрушался внутри. Взгляд, свойственный лишь женщинам, позволяющий видеть гораздо больше слов. Вслух она сказала лишь:       – Но ты привязался.              И Стив почувствовал, что просто не может лгать, не тогда, когда она буквально видела его насквозь:       – Да, я полюбил ее.              Стало легче. Тиски, до этого момента сжимающие сердце, едва-едва разжались, но даже так дышать стало свободнее. Пожалуй, он не признавался в этом самому себе слишком долго: он любил Пегги Картер практически с первой их встречи, любил так, как умел, но боялся сказать об этом вслух. Это была война, а они шли на передовой, подставляясь под каждый удар, и Стив боялся каждую минуту каждого дня, что в один момент их любовь может закончиться, даже не начавшись.       Он боялся даже за минуту до собственной гибели, разрешая себе лишь позвать ее на танец.              – Ты думаешь, что разочаруешься в ней? Теперь, когда ей далеко не двадцать?              Стив поднял голову, но на лице Наташи не было издевки, скорее живой, человеческий интерес. Возможно, она действительно не представляла, как больно делает своими словами, но даже если она делала это нарочно, пытаясь вывести его на эмоции, он не мог винить ее.              – Боюсь ли я увидеть ее глубоко пожилой, с седыми волосами и морщинами? – Стив усмехнулся. – Нет. Скорее… если я увижу ее, это будет означать, что все окончательно. Что моя жизнь уже другая, нет ни друзей, ни товарищей, нет практически никого и ничего из того, что я знал семьдесят лет назад. Что нет больше ее – моей Пегги, своенравной, строгой, сильной женщины, которая смогла справиться со всеми трудностями и которая смогла отпустить меня. Что теперь настал мой черед.              Люди приходили и уходили, диктор начинал рассказ в третий раз. Наташа молчала, обдумывая слова Стива или позволяя ему самому обдумать их. Он чувствовал себя так, словно вновь находился у дверей, но боялся сделать шаг вперед, не зная, что ждет его впереди. Виски сдавливала боль, тысячи воспоминаний мелькали перед глазами, но боль не чувствовалась остро, скорее приглушенно.              В следующую секунду Наташа с присущей ей твердостью и смелостью взяла его за руку.              – Это значит, что нужно сказать «прощай», Капитан.              В ее глазах мерцали отголоски той же боли, что чувствовал он сам, и никогда раньше до этого момента Стив не ощущал, насколько они были близки. Наташа повела его к выходу из музея, разжав пальцы лишь возле дверей и молча уходя. Не оборачиваясь, предоставляя Стиву Роджерсу завершить то, что начал Капитан Америка.              Стив обернулся. С экрана весело улыбался Баки, его семья и душа, то, что он будет нести с собой до конца дней.              Пегги тоже будет в его жизни, но лишь как женщина, которую ему посчастливилось знать, а не как сожаление.              Стив улыбнулся:              – Прощайте, агент Картер.              И сделал шаг.