Черная полоса

Как Лешка ни старался сосредоточиться, суть происходящего ускользала от него. Казалось, будто его жизнь снимает не очень умелый оператор, постоянно делающий акценты не на том. Хотя суть была ясна, Лешка совершенно упустил из виду, что же именно сказал дядя, так что не было возможности мысленно прокручивать эти слова снова и снова, пытаясь найти в них какую-то лазейку. Зато Лешка во всех подробностях рассмотрел экран телефона со скучной космической заставкой (19:27 вторник 11 июля) и пуговицы на дядиной темно-зеленой рубашке. Обычные скучные пуговицы, песочные с темными разводами. У одной был немного стесан край. Дядя что-то говорил, Лешка, кажется, тоже, но слова просто текли мимо, не задерживаясь в памяти. Мерзли руки, и об этом Лешка тоже, наверное, сказал вслух, потому что дядя — в какой именно момент он встал с дивана, сходил на кухню, включил чайник? — поставил перед Лешкой чашку с чаем. Лешка сел на диван и послушно обхватил чашку обеими руками, и вихрь бессловесных мыслей стал укладываться. — Пей, — сказал дядя. Чай оказался очень сладким и крепким. — Я ничего не чувствую, — растерянно сказал Лешка. — У тебя шок. Пей чай. Это было просто. Пить чай — просто. Непонятная замороженность оставалась, она отдавалась холодом в трясущихся руках и мертвым безразличием в мыслях. — Она не говорила… Почему она не говорила? — спросил Лешка. — Не хотела, — пожал плечами дядя. — Вы знали? — В общих чертах. Лешка не плакал, слёзы сами по себе текли, оставляя на щеках влажные бороздки, но он не плакал, потому что ничего не чувствовал. Отчаянно хотел почувствовать хоть что-то, но не получалось. Не было никакого обследования, мама легла в больницу умирать. И Лешке никто не сказал. — Если поторопиться, можно успеть… попрощаться, — сказал дядя. — Она, наверное, не хочет, чтобы ты видел ее такой, но она всё же твоя мать, тебе решать. Лешка поставил опустевшую чашку на журнальный столик и ничего не сказал. Ему просто не пришло в голову, что от него ждут ответа. — Хочешь ее увидеть? — терпеливо спросил дядя. — Хочу, — прошептал Лешка. — Значит, поедем. Перед глазами всё окончательно поплыло, Лешка наклонился вперед и обхватил голову руками, пытаясь просто оставаться на месте. Почему-то казалось, что он вот-вот разлетится на кусочки. Дальнейшие события Лешка регистрировал в памяти отстраненно, как будто откладывая на потом. Когда-нибудь, когда всё перестанет казаться сном, можно будет снова посмотреть на происходящее со стороны, так ни разу и не пережив этого по-настоящему. Дядя заказал билеты и помог Лешке собраться, потому что сам он так и сидел, не представляя, что нужно сделать, чтобы всё исправить. Должно было быть что-то, потому что просто так и бесповоротно жизнь не ломается. Необходимо как-то повернуть назад, проснуться, сказать волшебное слово, в конце концов. Потом был отрезвляюще холодный вечерний воздух, от которого в голову полезли совсем другие мысли. Мама умирает. Они, может быть, успеют, только это ничего не изменит. Она всё равно умрет. И на что она похожа сейчас? Может, не нужно к ней ехать? Нет, насчет этого у Лешки не было сомнений. Мама нужна ему любая, лишь бы застать ее живой. Живой. В голове не укладывалось, что скоро мамы не станет. Лешка пытался было позвонить ей по пути в аэропорт, но ответа не было. А вдруг уже? Он не задал этот вопрос вслух, но дядя все же покачал головой, не отрываясь от дороги: — Мне бы позвонили. Эта его проницательность только усилила ощущение, что всё происходящее — сон. Не бывает такого, мамы просто так не умирают. На борту телефоны пришлось перевести в режим полета, и Лешка, почувствовав, что не может оставаться наедине со своими мыслями, решил было включить музыку. Это было плохим, ужасным решением. К музыке всегда липли воспоминания и ассоциации, и теперь каждая песня выдергивала из памяти что-нибудь о маме. Лешка выключил музыку и открыл единственное игровое приложение, работающее без интернета: маджонг. Одинаковые дощечки с противным звуком схлопывались, исчезая и освобождая место для новых дощечек. Простая, но требующая концентрации игра гипнотизировала, вытесняла мысли, сужала поток пространства до названий, которые Лешка давал китайским иероглифам: шпага, обычный цилиндр, высокий цилиндр, умывальник, кости, веер, утюг, пароход. Глаза противно жгло то ли от недавно пролитых слёз, то ли от слишком долгого бодрствования. Между аэропортом и такси Лешка едва успел вдохнуть воздух родного города. Раньше возвращение домой было совсем другим: Лешка с жадностью впитывал скупой пейзаж по пути из аэропорта домой, пытаясь заметить малейшие изменения, потом влетал в подъезд, прислушивался к лифту, точно зная, как заскрипит трос, когда лифт мягко тряхнет перед остановкой, открывал двери квартиры и замирал на пороге, чувствуя запах дома, успевший за короткое время стать непривычным и потому интенсивным. Мама всегда была рядом, но чуть позади. Она как будто специально — наверняка специально! — уступала Лешке триумф первооткрывателя, позволяла ему собственными глазами увидеть, что дома всё по-прежнему, путешествие окончено, можно возвращаться к обычной жизни. Сейчас всё было иначе. Дядя назвал таксисту адрес больницы, а Лешка смотрел на ночной город без интереса. Он уже обнаружил главное изменение, произошедшее за время его отсутствия: всё закончилось. Никогда больше он не вернется домой к маме. В палату их пустили почти сразу, и Лешка подошел к лежавшей на кровати женщине. Она была так же похожа на маму, как манекен похож на живого человека. У нее всё ещё были густые темные кудри, такие же, как у Лешки. Но очертания немного вздернутого носа изменились, он казался острее и длиннее, что в сочетании с худыми щеками делало маму старше и строже. Брови у нее замерли в страдальческом изгибе, подбородок некрасиво обвис, перетекая в приподнятую подушкой шею. Вся мама была каких-то неправильных цветов. Лешка нерешительно протянул руку, погладил маму по щеке, стараясь вытеснить из сознания тот факт, что дядя сейчас тоже в палате. Собственные пальцы на фоне маминого лица показались Лешке преувеличенно яркими, живыми. Мама приоткрыла рот, но оттуда вырвался только тихий хлопок, как будто лопнул мыльный пузырь. Левый глаз тоже приоткрылся на пару миллиметров, и Лешка был почти уверен, что мама в сознании. Просто ее тело уже совсем не подчиняется ей, оно живет за счет всех этих трубочек и шлангов, тянущихся к непонятным емкостям и аппаратам. Лешка хотел заговорить с ней, но не смог себя заставить. То ли из-за боязни расплакаться, то ли из-за присутствия дяди, но горло как будто сковал спазм, слова не шли. Наконец Лешка просто сел на стул, взял маму за руку и стал ждать. Мама умерла незадолго до рассвета. Лешка точно знал, в какой момент это произошло. Мамина кожа изменилась и стала неживой, движение и свет окончательно ушли из нее, сменившись стылым воском. В руке у Лешки вдруг оказался просто еще один предмет больничного интерьера, только вбирающий в себя тепло, но ничего не отдающий взамен. Лешка разжал руку, потому что мамы всё равно больше не было. Слёзы лились градом, когда он позволил себя увести. Взрослые о чем-то разговаривали, и Лешка попытался полностью отключить слух, но информация о морге и выдаче тела всё же просочилась и занозой впилась в то место, где раньше было сердце. Из больницы поехали в какую-то гостиницу, и Лешку это даже обрадовало. Нет, конечно, не обрадовало, потому что радовать его теперь в принципе ничто не могло. Просто всё оказалось чуть менее паршиво, чем могло бы. Дядя ведь мог отвезти его в опустевшую квартиру, а там Лешка совершенно точно не смог бы находиться. — Поспи, — сказал дядя, хотя было уже утро. Лешка подчинился ровно настолько, насколько мог: он разделся, забрался под жесткое одеяло и замер, разглядывая потолок, потому что с открытыми глазами не видеть мамино мертвое лицо было немного проще. Жизнь встала с ног на голову, и Лешка чувствовал себя крайне растерянным. Он лежал в чужой кровати и пытался спать при дневном свете и с открытыми глазами, а мама в это время тоже лежала в совершенно новом для себя месте: в морге, на каком-нибудь ледяном металлическом столе. Не будет возвращения домой, не будет даже возвращения в школу после каникул. Всё рассыпается на куски, нет гравитации и нет якоря, способного удержать Лешку на месте. Лешка отвернулся к стенке и попытался подавить рыдания, но получалось не очень. Дядя в конце концов подошел и положил было руку ему на плечо, но Лешка жалобно вскрикнул, вжимаясь в стену: — Не надо!.. Рука тут же отдернулась, но Лешка всё равно с головой накрылся одеялом. Через некоторое время он наконец заснул — только для того, чтобы снова и снова видеть кошмары. Оказалось, похороны — трудоемкий процесс. Одна мертвая мама превратилась в десятки бумажек, которые выдавали в десятках разных мест. Дядя повсюду таскал Лешку за собой, видимо, не решаясь оставить его одного, и к концу второго дня звук сообщения с подтверждением заказа такси уже настолько приелся, что сам по себе включался в голове постоянно. За каждой справкой приходилось отстаивать очередь, и Лешка снова и снова играл в маджонг, ни разу не разложив его с первого раза. Может, это и нужно сделать, чтобы всё исправить? Почти как сложить слово «вечность» изо льда. На широком подоконнике приемной морга стояли кактусы в горшках, и они почему-то прекрасно себя чувствовали. Чем мрачнее учреждение, тем шикарнее там кактусы, это Лешка давно заметил. На почте, например, они были просто огромные, но в морге… Ох, там кактусы росли почти до потолка. А вот мамины кактусы всегда чахли и оставались крошечными, хотя она за ними ухаживала. И этим ненужным наблюдением Лешке абсолютно не с кем было поделиться. — Самое страшное чудовище здесь — я, — сказал санитар, когда маму забирали из морга. — Так что смотрите только на меня. Лешка старался, но на секунду всё же отвел взгляд — и тут же наткнулся на незнакомую восковую старушку в гробу. — Смотрим на меня, — дружелюбно повторил санитар. Пока обсуждали формальности, Лешка честно рассматривал грубоватое лицо санитара и размышлял о том, что этот трюк, увы, никак не влияет на обоняние. Даже если смотреть на живого человека, тяжелый трупный запах никуда не исчезает. Санитар понравился Лешке намного больше, чем тетки из похоронного бюро. Они были настойчивые, говорливые, приставучие и совершенно не чувствовали атмосферу. Для них это было нечто вроде базара: продать повыгоднее, удержать клиента, навязать дополнительные услуги. — Какую религию исповедовала умершая? — спросила одна из теток. Дядя повернулся к Лешке, и тот поспешно ответил: — Она атеистка. — Хорошо, проведем гражданскую панихиду. А вот есть погребальный церковный наборчик, брать будете? В наборчик входят поминальные свечи, иконка, разрешительная молитва… — Нет, не надо, — твердо сказал дядя. — Она в это не верила. — Но вы-то верите? — Не надо никаких наборов. Тетка собрала губы в обиженную куриную гузку и принялась рекламировать гробы, выставленные вдоль стен. Лешке ужасно захотелось на воздух. Потом были похороны, и тетка (не эта, с наборчиком, а другая) противным высоким голосом нараспев читала с бумажки факты о маме, неправильно назвав год рождения и переврав все детали. У гроба в зале крематория стояли только Лешка, дядя и несколько сотрудников похоронного бюро, и вся церемония прощания вышла какой-то фальшивой. — И пусть нам больно от этой утраты, но нас утешит, что Татьяна сейчас с Господом нашим, — бодро завершила тетка, и Лешка мысленно извинился перед мамой за весь этот цирк. После похорон стало чуть полегче. Не нужно было больше вдыхать трупный запах, выбирать цвет гроба, случайно видеть чужих покойников. Правда, спать Лешка всё равно не мог, но теперь ему хотя бы не нужно было переживать о том, как мамино тело медленно разлагается и чернеет. Мамы больше не было. Прах обещали выдать через неделю, и за это время дядя собирался уладить все дела. В квартиру они всё же сходили, но вещи разбирать не стали, только выбросили все продукты и вынесли мусор. Лешка заметил, что кактусы с подоконников исчезли. Интересно, кому она их отдала. — Возьмешь с собой что-нибудь? — спросил дядя, когда Лешка заглянул в мамину комнату. Лешка покачал головой. Он хотел бы взять очень многое, например, все фотографии, мамины картины и книги, старую печатную машинку, смешного деревянного человечка из серванта, папину армейскую форму, глиняный свисток… Он бы взял с собой всё, если честно. Но на себе много не утащишь, да и не бывает у детдомовцев личных вещей, там всё общее. Лучше уж проститься со всем сразу. — Ладно, в следующий раз, — согласился дядя. — А из своего ничего не заберешь? Все равно обратные билеты с багажом. — Обратные? — переспросил Лешка. Почему-то он не задумывался о том, что ему придется вернуться к дяде. Вообще-то это логично, он же оставил там свои вещи. Надо было сразу об этом подумать, а то теперь мотаться туда-обратно. Или сказать дяде, чтобы выкинул всё? Там же ничего ценного, только одежда и зарядка от телефона… Нет, зарядка в рюкзаке. Тем более. — Да. В следующую субботу улетаем. — Это обязательно? Всё равно же потом возвращаться… Дядя покачал головой: — Все документы у нас уже есть, а заявление подается по месту жительства опекуна. — Вы что, заберете меня к себе? Насовсем? — уточнил Лешка. Такой вариант ему в голову не приходил. — Вообще-то уже забрал, — ответил дядя. — Примерно месяц назад.