Черная полоса

Лешка не привык к тому, что мама умерла. К этому невозможно было привыкнуть. Но после возвращения к дяде стало легче притворяться, что мама просто осталась дома. Она просто не может сейчас ответить на звонок. Просто не может пока приехать. Так бывает. Иногда Лешка читал старые мамины сообщения. Не те, что она посылала, когда уже отдала Лешку дяде, а совсем старые. Ворчливые, будничные сообщения, которые поддерживали иллюзию. В конце мама стала сентиментальной, сплошные «люблю» и «скучаю» слишком явно свидетельствовали о том, насколько близко была катастрофа (и как только Лешка не замечал?), и напоминали фотографии жертв, под которыми газетчики пишут: «Она предчувствовала смерть!» Иногда он просто лежал и плакал по маме и по всей своей жизни. Никого не было рядом, чтобы утешить его и поддержать, и Лешка по-прежнему обнимал подушку, пытаясь выжать из нее больше, чем она могла дать. Иногда — злился. Злился на маму, на дядю, на весь мир. Он чувствовал себя обманутым и преданным. Мама отдала его, как какую-нибудь вещь, отдала — и кому? Бессердечному, равнодушному, жестокому, совершенно чужому дядьке. Не спросила его мнения. Не рассказала о болезни. Умерла. Бросила. Дядя — тот зачем-то согласился взять Лешку к себе, но ему же явно наплевать… И про маму он знал с самого начала, но ничего не говорил. Может, даже забавлялся, наблюдая, как Лешка искренне верит, будто бы вернется домой. Лешка как раз переживал один из таких периодов мрачной злости, сидя на полу в гостиной и сортируя шурупы, гвозди, болты, гайки и шпильки из большой банки. Дядя по какой-то причине поручил ему разложить всё по отдельным контейнерам, и Лешка еще не решил, как к этому отнестись. Возможно, дядя пытается его так развлечь? Неудивительно, если он искренне считает, что это весело. Но всё же намного вероятнее, что это такое изощренное издевательство. Наверное, только что ссыпал всё из этих же контейнеров в одну кучу, а Лешке теперь разгребать. Было бы неплохо взять и раскокошить эту банку, чтобы осколки полетели по всему дому. Сам дядя, видимо, не подозревая о назревающем бунте, заполнял какие-то бумаги. Задумчиво зависнув над какой-то строчкой (на секунду Лешке показалось, что это от его убийственного взгляда), дядя неожиданно спросил: — Алексей, у тебя когда день рождения? — Четырнадцатого июля. Дядя нахмурился, что-то вписывая в бланк: — Мог бы и сказать. «Могли бы и знать», — подумал Лешка, но вслух ничего не сказал. Четырнадцатого июля хоронили маму, и он не собирался больше никогда праздновать свой день рождения. — Подойди-ка, — сказал дядя, всё ещё глядя на свои бумажки. — Бить будете? — спросил Лешка. Он сам не знал, зачем это сказал. Вообще-то он не думал, что дядя собирается сделать нечто подобное, но какая-то часть его хотела, чтобы переполнявшие его терзания куда-то выплеснулись, потому что носить всё в себе становилось тяжело. Может, хорошая провокация всё решит. Может, физическая боль — как раз то, что облегчит его муки. Дядя только окинул его тяжелым взглядом. Помедлив немного, Лешка всё же встал и подошел. — Нужно твое согласие с моей кандидатурой, — сказал дядя. — Подпишешь? — В смысле? — Если речь об опекунстве над детьми старше десяти лет, от них требуется согласие. — То есть я могу не согласиться? — недоверчиво переспросил Лешка. — Можешь. — И что тогда? — У тебя есть на примете еще кто-нибудь? Лешка задумался. Близких родственников у мамы не было, из папиных он знал только дядю. Дядя Толик исчез с горизонта уже года три назад, и что-то Лешка не думал, что стоит его разыскивать. Остальные мамины кавалеры вряд ли помнили его и уж точно не захотели бы ввязываться. Да и сам Лешка ни одного из них не выбрал бы. И еще… Если бы был какой-то другой вариант, мама бы не договаривалась с дядей. — Нет, — наконец сказал Лешка. — Никого. — Тогда тебя определят в детдом. Может, со временем найдут приемную семью, но шанс небольшой. — Ну и пусть, — сердито сказал Лешка. — По-твоему, в детдоме тебе будет лучше? — спросил дядя. Лешка сердито сверкнул глазами, и дядя жестом остановил его: — Погоди, не отвечай пока. Подумай как следует. Как скажешь, так и будет. — Долго думать? — угрюмо спросил Лешка. — Пока не решишь. Лешка молча вернулся к своей банке и продолжил сортировать, свирепо нагребая пригоршни железяк и раскидывая их по нужным контейнерам. Наверное, дядя хочет, чтобы он отказался. Пообещал матери из вежливости, а теперь передумал. Нет, пообещал, потому что не думал, что она умрет. А может, она ему заплатила? Так или иначе, а идею с детдомом он специально подкинул. Ну и пусть, не очень-то и хотелось жить с садистом. — Эй, потише, — недовольно сказал дядя, когда очередной болт громыхнул о стенку контейнера. И у Лешки вдруг родился план мести. Есть способ заставить дядю пожалеть о том, что он так жестоко обращался с Лешкой, что утаил информацию о маме, что соврал ей и не хочет на самом деле быть опекуном. Способ, конечно, болезненный, но Лешкина жизнь всё равно уже полетела ко всем чертям, так почему бы и нет? — Где подписать? — спросил он.