Черная полоса

Ветеринар советовал прекратить мучения, но Лешка уперся, твердил, что Ника должна вернуться домой, и дядя неожиданно поддержал его. У Лешки не было ни сил, ни желания этому удивляться. Он вяло выслушал рекомендации касательно паллиативного ухода, сунул в карман бумажку с рецептом, которую ветеринар вручил ему лично, раз он — хозяин Ники. Всё казалось каким-то ненастоящим. — Если захотите воспользоваться услугами нашего крематория… — начал было ветеринар. — До свидания, — прервал его дядя, подталкивая Лешку к двери. — Есть индивидуальная кремация с выдачей праха, — не сдавался ветеринар. — Или общая, это дешевле. Лешка с дядей переглянулись, и на секунду Лешке показалось, что дядя тоже вспоминает тетку с погребальными наборчиками. — Пойдем, — сказал дядя. — Заберем Нику. На ветеринара он не смотрел, и тот наконец заткнулся. Лешка уже почти поверил в то, что Ника умерла, но она была жива. Ее вывели в коридор, и она сразу же потащилась к Лешке, ступая осторожно, будто боясь упасть. Лешка опустился на колени, обнял ее за шею и прошептал: — Не умирай… Ника лизнула его щеку и тихо заскулила. — Поехали домой, — сказал дядя. Это было нестерпимо. Видеть Нику, обнимать ее — и знать, что ее скоро не станет. Надеяться на чудо — и знать, что чудес не бывает. — Это несправедливо, — сказал Лешка, обращаясь не к дяде, а к миру вообще. — Несправедливо, — согласился дядя. Больше сказать было нечего. Всю ночь Лешка провел рядом с Никой, прислушиваясь к ее дыханию, проваливаясь в сон и тут же резко просыпаясь, чтобы убедиться, что она еще жива. В школу он на следующий день не пошел, и дядя на это ничего не сказал. Дядя вообще говорил мало, и в этом не было ничего необычного. Он молча приносил Лешке еду, молча втирал в ушибленную руку какую-то мазь, от которой спал отек и стал бледнеть синяк. А Лешка так же молча гладил Нику, пытаясь поделиться с ней своей жизненной энергией. Если очень постараться, должно же получиться? Через три дня наступили осенние каникулы, и теперь Лешка оставался дома на законных основаниях. За окнами лил дождь, к стеклу то и дело прилипали желтые листья. Нике становилось всё хуже и хуже. Она уже не вставала, не пила, не ела и только смотрела на Лешку виноватыми глазами. Лешка пытался не плакать, чтобы не расстраивать ее, но получалось плохо. В один из таких дождливых вечеров Лешка по привычке свернулся калачиком на полу возле Никиной подстилки, положил руку на исхудалый рыжий бок и задремал. Ему снилось, будто он плывет на корабле, качаясь на волнах, а потом неожиданно сходит на берег и чувствует под ногами твердую землю. Он стоял, впитывая в себя это ощущение незыблемости, пытаясь понять, почему его больше не качает. Потом проснулся. По крыше по-прежнему барабанил дождь, чердак поскрипывал половицами, в трубе выл ветер. Не было слышно только дыхания Ники. Лешку как будто накрыло тяжелым ватным одеялом, он не слышал больше ни окружающего мира, ни самого себя. Но горе его, очевидно, было не беззвучным, потому что дядя пришел и оттащил его от Ники, увел в гостиную, усадил на диван, завернул в плед и гладил по голове, как маленького, как будто это могло утешить. И там, сидя на диване, зарывшись лицом в дядину рубашку и всхлипывая, Лешка возненавидел себя. Он выпросил наконец столь желанное сочувствие, не задумываясь согласился заплатить любую цену — а ценой оказалась жизнь Ники.