Черная полоса

Лешка пожалел о своем поступке сразу же. В ту же секунду, как фото с противным гуканьем улетело адресату. Домой идти резко расхотелось, вся затея внезапно предстала во всей красе и совершенно Лешке не понравилась. Как он додумался до такого? Зачем? Дурацкая ситуация… Лешка покидал камешки в реку, перешел на другой берег, вернулся обратно. Ответа не было, и он просто на всякий случай разблокировал телефон, убедился, что ничего не пропустил, пролистал немного вверх и завис, рассматривая кресло. Надо будет его сжечь. Рой бабочек в животе никак не унимался, и Лешка начал подозревать, что единственный способ борьбы с ними — это возвращение домой. Интересно, если извиниться, всё отменится? Кажется, этот вариант он еще не пробовал… Точно. Надо извиниться. Бес попутал. Затмение. Бывает. Вот только всё намного сложнее. Лешка уже знал, как на него влияет чувство вины, и последствия этого влияния ему не нравились. Этот зуд, сейчас побуждающий его говорить гадости, скоро перерастет в зуд почти физический, раздирающий изнутри. Банально, конечно, но лучше принять горькое лекарство, чем продолжать мучиться. Лешка заверил себя, что пойдет домой. Вот только посидит немного, пока сидение не вызывает дискомфорта… Напоследок, так сказать. Он устроился на скамейке и закрыл глаза, подставляя лицо солнцу. Отчего-то стало смешно, губы сами по себе растянулись в улыбке. Непонятно откуда набежавшая тень заслонила солнце, и Лешка вздрогнул, широко распахнул глаза, готовясь увидеть Масю. — А, это вы, — облегченно выдохнул он. На лице дяди тоже промелькнуло что-то вроде облегчения. — Испугался? — Потерял бдительность. Совсем не обязательно было за мной ехать, я бы сам вернулся, — ответил Лешка. — Ну да, ближе к лету. Ты здесь уже третий час сидишь. — Серьезно? Лешка вынул телефон, посмотрел на часы. Случайно разблокировал экран, и заставка сменилась фотографией кресла. Лешка поспешно убрал телефон, замечая, как дрожат руки. Дядя сел рядом, спросил: — Готов возвращаться? И Лешка совершенно четко увидел, насколько изменилось дядино к нему отношение. Такая явная осторожность, чуткость, бережность — как можно было этого не замечать? И с каких пор всё именно так? Зная, что нужно искать, Лешка погрузился в воспоминания, просматривая, сортируя и анализируя. Вот только что — дядя сел, чтобы не нависать над ним, позволил решать, когда возвращаться, переживал, что напугал. После истории с телефоном — выслушал, дал возможность оправдаться. Как и раньше, с учебником, а еще до того — с сочинением. Вообще всё сейчас казалось продиктованным заботой, все эти нелепые, иногда непонятные и кажущиеся бездушными действия… Таблетки от головной боли, интернет, дождевик, стрижка, плед, чай, рука на плече, отмененная конференция, отпертая дверь (как вообще можно успеть подумать о том, что нужно ее отпереть, когда столько всего происходит?). Десятки, сотни мелочей. Всё вот это — забота. Иногда довольно неуклюжая, но… Сколько же понимания нужно, чтобы всегда делать то, что необходимо? Если подумать, если хорошенько подумать (да, хоть и не хочется вспоминать), то дядя всегда был рядом. Когда умирала мама, кто поил Лешку чаем? Кто отвез его к ней, хотя она пыталась всё скрыть? Кто занимался похоронами, при этом не спуская глаз с Лешки? Когда болела Ника, кто отвез ее к ветеринару? Кто втирал мазь в ушибленную руку, до которой самому Лешке не было дела? Когда Лешка задыхался от жалости к себе и считал себя самым одиноким существом на свете, кто не спал каждую ночь, оберегая его сон? Нет, дядино отношение не изменилось. Ну, может, он начал чуть лучше изъясняться, перестал считать, что Лешке всё известно по умолчанию. Но это мелочи. Изменилось другое. Сам Лешка изменился. — Ты что? — Ничего. Просто… Нет, потом. Всё потом. Это откровение ничего не меняет и не отменяет. Лешка встряхнулся, отгоняя лишние мысли. — Готов, — сказал он, поднимаясь. До дома доехали молча. Лешка старательно отгонял от себя нахлынувшие еще на скамейке мысли. Дядя то и дело поглядывал на него, и Лешка задумался о степени его проницательности. Если честно, дядины вопросы и комментарии очень часто были в самую точку. Едва они вошли в гостиную, дядя спросил: — Что тобой руководило на этот раз? Лешка пожал плечами: — Просто так захотелось. — Ну, раз так… Дядя широким жестом пригласил Лешку к креслу. Бабочки тут же тревожно захлопали крыльями. Лешка заколебался. — Давай, манипулятор, тебе же так захотелось, — подбодрил его дядя. — Почему сразу манипулятор? — оскорбился Лешка. — Потому что используешь меня для достижения своих целей. Ложись. Лешка стал было расстегивать брюки, но дядя остановил его. И это могло означать только одно. — Не надо! — вырвалось у Лешки. — Поздно. И он еще думал, будто бы дядя к нему относится — как? Бережно? Заботливо? Чушь какая! Лешка бросил на дядю испепеляющий взгляд и лег животом на подлокотник, мысленно обещая креслу скорую и мучительную гибель. — Не надо так на меня смотреть, — сказал дядя, выдергивая из розетки шнур. — Доиграешься когда-нибудь… — То есть это еще не доигрался? — мрачно осведомился Лешка. — Пока нет. И шнур без дальнейшего промедления рассек воздух. Лешка глухо вскрикнул, проклиная свою идиотскую затею. Этого ему совершенно не хотелось. Нужно быть полнейшим кретином, чтобы добровольно спровоцировать такое… А-ай! После каждого удара дядя терпеливо ждал, давая Лешке время отдышаться и снова лечь ровно. И Лешка послушно ложился, хотя понимал, что за каждым его расслабленным возвращением в исходную позицию следует новый удар. Но после шокирующей боли первых секунд всё входило в какой-то ритм, которому хотелось следовать. Дернуться-замереть-пережить-справиться-расслабиться-вернуться. Надышаться той секундой, в которую предыдущий удар почти погас, а следующий еще не настиг. Подумать, почему они здесь сегодня собрались. Осознать. Сделать выводы. Удары Лешка не считал, он проживал изменения палитры боли. Когда отдельно вспыхивающие жгучие полоски окончательно смешались в единое яркое пятно, он почувствовал острую необходимость выговориться. Не для того, чтобы остановить экзекуцию, а просто потому, что больше не мог об этом молчать. Еще несколько ударов он потратил на размышления о том, как запихнуть всё в наименее громоздкую конструкцию, чтобы успеть произнести между всхлипами и криками. И наконец выдавил из себя: — Простите, что вам пришлось опознавать труп. Получилось невнятно, и Лешка на всякий случай повторил: — Простите. Слезы, катившиеся по щекам еще с первых ударов, так и не иссякли, даже потекли пуще прежнего, но теперь они были слезами облегчения. Хотя Лешка давно уже лежал ровно, нового удара всё не было. Вместо этого ладонь мягко легла на затылок, скользнула на плечо и легонько сжала его. – Дурак, – сказал дядя. – Какой же ты всё-таки дурак…