my perfect scent

      В небе сотни звёзд, но хочется лишь одну, что сияет ярче других. Хосок ищет такую всю жизнь, и пока только одна достойна его внимания, лишь солнце на голубом небе может согреть холодное сердце принца.       Маленьким мальчиком, любуясь сквозь прищуренные глаза алым закатом, хотелось забрать яркий свет и положить в стеклянный сосуд, чтобы не убежало, чтобы не оставляло одиноким каждую ночь. День сменялся мраком, солнце скрывалось за небосклоном, мечта становилась все более глупой для ребенка, но не менее желанной.       Тьма холодна и страшна, в ней рядом никого нет, лишь свеча на столе играет своим еле заметным пламенем. Хосок, если не каждую ночь, то хотя бы через раз, не спит, смотрит на стекающий воск, на то, как тот плавится, и ждет прихода солнца сквозь шёлковые шторы. Только редкими днями он позволяет себе слабость попросить помощи и идет босыми ногами по холодному мрамору еще строящегося дворца Диаласа, не замечая, как ступает по мелким и острым камешкам, оставшимся от работы. Он смотрит на стоящих около двери сонных стражников, и те лишь снисходительно кивают, тихонько приоткрыв дверь для маленького принца. Хосок частый гость этой комнаты, удивляться его приходу все перестали уже давно. Почти на цыпочках ребенок подходит к несоразмерно большой кровати с лежащим на ней человеком, осторожно укладываясь рядом, укрывается самым краешком одеяла, чтобы, не дай Небеса, не потревожить спящего. Становится спокойнее от дыхания рядом, теплее от того, что он не один, появляется чувство умиротворения, и, наконец, приходит сон. – Спи спокойно, братец, – шепот на ухо, и Хосок чувствует, как его укрывают выделанной шкурой и двигают ближе к себе. – Прости, Чонгук, я снова пришел… – Когда-нибудь у тебя появится нечто ярче и теплее солнца, о котором ты так мечтаешь, что будет согревать тебя холодными ночами, а теперь спи. И двое братьев засыпают до первых лучей, проникающих через окно, и громкого баса отца. После очередных грубых слов и пары синяков Хосок к Чонгуку не приходит, хотя еще несколько дней подряд слышит стук в свою комнату и пожелания спокойного сна от брата. Двери замка по ночам больше открываться ни для кого не будут — сын, по мнению Императора, должен наконец вырасти. Отныне и свеча на столе не горит, и, если так нужно, мальчик всегда будет в вечном холоде.

***

      Если солнце в сосуд никогда не положить, то Чон Хосок выбирает другой путь. Если от ночи не убежать, и тьма всегда придет после света, то постель второго принца больше никогда в тёмное время суток пустовать не будет. Горячие тела, как оказалось, греют не хуже любого огня и доставляют больше всевозможных удовольствий, чем можно было представить.       Но и жажда плотской любви приедается — сложно удивить того, кто имеет всё, что счёту подвластно. Амбиций в альфе примерно столько же, сколько желаний, они переполняют его и душат, так что единственное удовлетворение для принца — это война и человеческие души на перинах его комнаты. Блондины, шатены, абрикос, малина, корица или, быть может, вино. Ах, тот мальчик с ароматом алого напитка был превосходен, Хосок обожал его настолько, что тот был единственным, кто получил статус фаворита и завоевал мысли — до момента, пока в шатре принц не увидел омегу невероятной красоты. Его глаза, губы, тело – всё подвластно теперь Чон Хосоку. Юноша источает животный страх, но это лишь больше дразнит собственническую натуру, что расценивает это как какую-то игру в кошки-мышки. Чону не нравится, как смотрится белый цвет, в который облачён омега, он делает его блёклым, и в фантазии уже всплывает картина, как Хосок собственноручно одевает Тэхёна в более яркие одежды, например, в золото, которое безусловно подошло бы омеге. А лучше вообще без тряпок, пускай только красные драгоценные камни на дорогих кожаных ремнях стягивают его медовую кожу.       Альфа медленно шагает по персидскому ковру, и только шуршание подола его одежд и судорожное дыхание юноши напротив нарушает тишину комнаты. В полутьме сложно разглядеть всю красоту картины, но то, как свет от десятка свечей освещает предмет искусства, возбуждает в Хосоке жуткое желание прикоснуться, и он себе в этом не отказывает. Ладонь скользит по линии скул, всё дальше, и приторно нежно проводит по розовым губам, притягивающим к себе взгляд, пока внимание к себе не приковывают стеклянные глаза — омега словно вот-вот расплачется, разойдётся по швам. Принц грубо приподнимает изящное личико наверх и смотрит на «сосуд души», внутренне ожидая, когда же наконец увидит, как этого лица коснутся слёзы, ведь даже такое жуткое желание принесёт ему удовлетворение интереса — неужели даже такое прекрасное создание совершенной красоты может плакать, но из-за чего? – Отчего твои глаза наполнены слезами? – Тэхёна уже менее твёрдо заставляют повернуть голову, поддаться всем манипуляциям с телом, его откровенно рассматривают, как вещь…опять. Это чувство ужасает, он тянется в сторону, но кто он такой, чтобы оказывать сопротивление. Неповиновение приведёт к наказанию, в этом сомневаться не приходится, потому как его тут же возвращают в исходное положение. – Вам кажется, господин, – слегка дрожащим голосом отвечает омега. – У моего младшего брата в детстве были куклы, такие же красивые, как и ты, и они тоже не умели плакать.       Тэхён соврет, если скажет, что ему не нравится голос Хосока, он гипнотизирует, и складывается ощущение, что в этом полумраке принц выглядит другим. Юношу отпускают, и фигура словно плывёт вдоль кровати, параллельно избавляясь от верхней одежды, оставаясь в легкой тунике, которая отправляется следом за остальными тряпками — на принце лишь широкие и искусно вышитые серебряными нитками шаровары. Юноша на кровати выдыхает, когда мужчина оборачивается к нему с оголённым торсом, демонстрируя тело, подобное Богам Небес, но, подняв взгляд выше, вновь видит знакомую улыбку дьявола из преисподней. Она отрезвляет от сладкого дурмана речи этого красивого змея, и Тэхён вспоминает, почему ещё совсем недавно искал хоть какой-то выход из этой комнаты. Желания принца видны и понятны любому, но Ким их выполнить не может, потому что перед собой видит не своего возлюбленного, а иного человека, с аурой пугающей. Хосок шагает вперёд — Тэхён отползает назад. Хосок желает, Тэхён умирает, сопротивляется аромату принца и, кажется, даже успешно, до момента, пока его резко не тянут за щиколотку на себя. В комнате раздаётся крик и звук разрывающейся ткани. Омегу прижимают телом к постели, пока тот пытается любым способом вырваться. Кошки-мышки – игра разовая, разыгрывается жизнь, и Хосоку нравится её забирать, он захватывает бьющие его руки и держит тонкие запястья над головой Тэхёна. – Ну же, попробуй вырваться ещё раз, мне нравится смотреть на твой проигрыш, – парень чуть ли не мурчит от удовольствия, дразнит, тянет тонкие крылья бабочки в сторону, разорвать ему их на части хочется до скрежета зубов. Тэхён бьётся ногами, изгибается в пояснице и отчаянно пытается вырваться, пока чужая коленка насильно разводит его ноги и давит на пах. Прекрасная бабочка с золотыми крыльями в ловушке у демона. Из горла омеги вырывается еще один крик, мольба о помощи, а с другой же стороны слышится негромкий стон. Ким жмурится, когда чувствует, как чужое лицо наклоняется ближе и томно шепчет в самое ухо: – Прекрати, ты сам ко мне пришёл, почему же сейчас сопротивляешься, поддайся похоти, я знаю, в тебе её много, – горячее дыхание опаляет шею, и чувствуется лёгкий укус на нежной коже. – Из этой комнаты ничего не может уйти — ни единый слух про тебя, ни ты сам. Ну же, сладкий мальчик, прекрати так сжимать свои губы.       Хосок наглядно подтверждает свои же слова, сделав толчок сквозь ткань шаровар, соприкасается членом с пахом Тэхена. Тот пугается так, что прокусывает свои губы, и с розовой кожи красные капельки собираются вместе. Он чувствует себя ужасно, он на грани истерики и, наконец, начинает плакать. Пять лет без солёных слез, но сейчас обещание держаться и не плакать никогда рушится, как песочный замок у берегов моря — Тэхён рыдает. Его словно бьёт током, он выплакивает всю боль и обиду на судьбу, когда ощущает новые прикосновения к себе, но сопротивляться нет сил, и он ничего не может с собой поделать — ни руки, ни ноги не поддаются ему, всё тело словно не его. Его сейчас никто не держит, ладони принца переворачивают на живот, до неприличного нежно сгибают ноги и приближают к себе залитое слезами личико. Хосок прекрасно чувствует, как дрожит в его руках омега, и на секунду ему даже становится страшно от этого неприкрытого ужаса, испытываемого Кимом. Но радужка глаз закрыта чёрной пеленой, подаренной с приветом из ада, и желание взять омегу никуда не уходит, лишь нарастая. Осознав, наконец, что мальчик с ним не играет в недоступного, Чон разве что ласково вытирает его солёные слезы и целует в висок, но это вызывает лишь новую волну истерики. Хочется себя успокоить тем, что это всего лишь страх перед первым сексом и что для омег это вполне нормально, что всё пройдёт, стоит лишь подарить маленькому мальчику удовольствие, но омега слишком глубоко задел его нутро, он явился из мечты, став осколком желаемого солнца, чтобы сейчас отпустить из-за жалости. Хосок вообще такого чувства не знает ни с врагами, ни с пассиями. Тот, что сейчас под ним плачет, полностью принадлежит ему — каждый волосок, похожий на цвет пшеничного поля, мягкая бархатная кожа — хочется коснуться каждого изгиба тела, сжать ягодицы и ощутить тепло тела внутри.       Хосок желает и получает, но холод внутри не тает даже рядом с осколком солнца, и потому Тэхёна тянут за волосы, заставляя изогнуться в пояснице, выпячивая попу так, чтобы альфа насладился видом красивой куклы. Жестоким быть не хотелось, просто его вынуждают непрекращающимися просьбами отпустить. Мальчику не выиграть в войне с темнотой внутри Чона, она его опьянила и хочет получить всё от «лучика света».       Парень целует каждый позвонок, оставляет отметины на медовом оттенке и, поглаживая внутреннюю часть бедер, изредка надавливает на дырочку. Ему не чуждо быть наедине со своими демонами, но он понимает, что Тэхён сейчас находится в самом пекле тьмы, и главная причина – альфа. Но стон со стороны срывает последние тормоза, омега под ним наконец затихает и частично перестает дрожать — его гладят, и он, кажется, даже подставляется под прикосновения, шепчет что-то, что разобрать нельзя, но это звучит, как согласие и победа Хосока над этим строптивым мальчишкой. – Всё-таки игра, – думает про себя альфа и решает, что если это так, то его призом будет лицо Кима. Он тянет того, и тело поддаётся — кукла безвольна, игрок побеждён, и Хосок загорается ярче, целуя омегу.       Покрасневшие от слёз глаза в обрамлении еле подрагивающих слипшихся ресниц смотрят на него, и пухлые губы растягиваются в улыбке, а тонкая рука тянется к лицу напротив, касается несмело и еле уловимо, но её прижимают ближе, ведут ею по горячей смуглой коже, проводя по шее, груди, давая почувствовать каждый кубик пресса на торсе. Тэхён, словно в тумане, следует желаниям и чувствует, как касается влажной ткани и твёрдого возбуждения под ней, неосознанно облизывается и привстает, опираясь на локоть. Глубоким стоном дыша до жути горячим воздухом комнаты. Они сходят с ума на пару — один от наслаждения, другой от безумия. Голова запрокинута назад, а пояс больше не держит нижнюю часть одежды, рука может коснуться члена без какой-либо преграды. И дрожать приходит очередь Хосока, тело его напряжено и всё сосредоточено на том, как сначала неловко и неуверенно кольцо из пальцев сжимает и двигается по его члену, возбуждая прикосновениями. Закрадываются сомнения, так ли невинен этот парень на самом деле и, если да, почему тогда человеку, у которого самый большой гарем среди всего государства, так хорошо с этим до ныне рыдающим девственником?       Тэхён в пустой комнате, он вновь в своем аду, где его держат верёвки и не дают дышать, где он видит перед собой Чон Хосока, который улыбается, где улыбка его с клыками и кровью. Он молится Небесам, чтобы это был сон, чтобы он сейчас был дома в городе, а не во дворце с дьяволом. Он клянётся, но не слышит ответ, теперь же он проклинает всех Богов и получает желаемое. Перед ним мужчина из снов с тёмными волосами, локоны слегка прикрывают глаза и вьются изящной волной. Его черты лица моментально заставляют перестать плакать, потому что наконец что-то тёплое в холодном сердце юноши — что-то, что может излечить раны и унять боль от реальности. Уголки губ приподняты, и это вызывает эйфорию в омеге — ему улыбаются. Человек перед ним что-то говорит Тэхёну, но тот слышит лишь пение птиц и прекрасных нимф, он не может разобрать слов, но отчетливо в конце слышит свое имя. – …Ким Тэхён.       Такие сладкие слова, что можно влюбиться всего лишь в восемь букв, сказанные этим человеком. Тот подходит ближе, и верёвки словно по волшебству исчезают, омега стоит перед любимым, который нежно вытирает слезы и притягивает к себе за талию. Его целуют напористо, так, что колени должны подкашиваться, но Тэхёну так легко, словно это всё так естественно, словно так и должно быть. Они обнажены, и ничего не смущает. Так правильно. Омега сжимает его член и видит благодарную улыбку на лице, чувствует, что человеку напротив нравится, и тоже испытывает всю палитру чувств, и всё лишь только потому, что ему ответили на его любовь. Он прогибается под сильные руки, что усаживают на колени, откидывает голову назад для новых меток на шее и сладких укусов. Оказывается, прикосновения к любимому человеку похожи на момент, когда ты вдыхаешь новый, только что сделанный парфюм из самых лучших ароматов, это как рисовать картину днями напролёт, а потом сидеть и наслаждаться её красотой. И если такова любовь на вкус, то Тэхён готов за неё умереть. – Чон…Чонгук, – громким стоном вырывается имя из уст омеги, разбивая чашу самообладания Хосока. Касаний больше нет, Тэхён удивленно и с искренней грустью смотрит напротив и, надув губы, вновь лепечет: – Чонгук, молю, продолжай.       Тупая боль пронзает щеку омеги, который валится на подушки от пощёчины принца. Мираж растаял, и он видит, как черты лица, что он жаждал, меняются и становятся его худшим кошмаром. В альфе горит огонь гнева, что вот-вот испепелит Тэхёна до тла. Чон Хосок ни разу не встречал таких бесстрашных людей. Он вернулся с двухлетней войны, на которой к нему боялся подойти собственный слуга — причина в ужасе, который альфа мог навевать любому. Но жалкое подобие омеги перед ним, что рыдало и хотело, подобно трусливой антилопе, сбежать от тигра, смеет сейчас, когда Хосок позволяет ему больше, чем любому из своего гарема в любую из ночей, называть имя его брата!? Нет, такой наглости не позволено никому. Чон больно сжимает шею и без того напуганного Тэхена и всматривается в светлые глаза жертвы. Голос его спокоен, подобно тихому течению реки, не угрожает, и, словно мать, спрашивает: – Ты представлял моего брата? – рука сжимается сильнее, перекрывая любой глоток воздуха. Ким начинает задыхаться, голова кружится, а сжимать кисти альфы, чтобы тот отпустил, уже нет сил. – Как ты посмел в постели со вторым принцем Империи Чосон такую неприкрытую дерзость?! Частичка солнца в руках постепенно гаснет, а альфа лишь наблюдает за дрожащим сиянием, что будто свеча в детстве под дуновением ветра мечется по постели и хрипит, прежде чем Хосок отпускает омегу. Тот слишком глубоко вдыхает отобранный кислород и кашляет, словно вот-вот умрёт. В глазах Кима мутнеет, всё плывёт, он хочет ухватиться хоть за что-то, чтобы не терять из глаз реальность, но его ловят лишь руки альфы, что вновь безжалостно тянут к себе. – Если это твое последнее желание, то ты увидишь свою мечту до момента, пока не ослепнешь навсегда.       Кусок недавно изодранной туники сжимает рот Тэхёна — не проронить ни звука — лишь гортанные крики и стук кровати звучат в комнате. За секундой счастья приходит час боли, когда юношу втрахивают в постель без единого нежного касания, без заботливого поглаживания бедер. Проходит час, и ни кричать, ни даже дышать не остаётся сил. Забота о красивой кукле закончилась на моменте признания, что не Хосок её хозяин. Но это отнюдь не страшно, ведь солнце тоже не принадлежит второму принцу, однако его осколок сейчас лежит на его постели и отныне всегда будет там находиться.