Хоббитянка, повстречавшая на своём пути ведьму

— Ты должна быть сильной, — выплюнула она слова вместе с кровью, слюной и землёй. Песок скрипел на зубах. Всё лицо было покрыто грязью и пылью. Во рту стоял тяжёлый металлический привкус, а глаза забивала земля, смешанная с мелкими камнями. Каждый вдох давался Терезе с трудом. Туша варга лежала сверху мёртвым грузом. С каждой минутой она будто становилась тяжелее, давя на грудь, живот и разодранный бок, заставляя делать девушку частые удушливые вздохи. От зверя воняло мокрой шерстью, кровью и чем-то неприятно тухлым. Тереза чувствовала каждую жёсткую волосину его шкуры, вдавленную в лицо и шею. Она попыталась пошевелиться и из горла вырвался хрип. Боль ударила так резко, что перед глазами вспыхнули белые пятна. Осторожно опустив дрожащую ладонь, она сразу наткнулась на что-то мокрое. Очень мокрое. Тереза чувствовала, как кровь медленно течёт по боку, пропитывая одежду и впитываясь в землю. Тёплая и липкая — её было слишком много. Рука соскользнула. Тереза поднесла пальцы к глазам. Даже в темноте они казались почти чёрными от крови. — Нет... нет... Собрав остатки сил, она снова упёрлась ладонями в бок варга и попыталась столкнуть его с себя. Туша даже не дрогнула. А через мгновение локти подломились, и Тереза тяжело ударилась затылком о землю. В рот тут же набилась грязь. Она сухо закашлялась, разбрызгивая слюну по подбородку и шее. От новой вспышки боли перед глазами заплясали белые искры. Дышать становилось всё труднее. Каждый вдох был коротким и рваным, а каждый выдох сопровождался влажным бульканьем где-то глубоко внутри. Она снова попробовала выбраться. Хотя бы немного. Хотя бы освободить одну руку. Но варг даже после смерти оказался сильнее неё. Слёзы текли сами собой. Не от страха — его уже почти не осталось. Только от боли. Разорванный бок горел огнём. Спина медленно немела, а по телу растекались неприятные ледяные волны. Ног она уже почти не чувствовала. — Вставай... — прохрипела Тереза самой себе упрямо. Язык едва ворочался. — Вставай... Но тело больше не слушалось. Она вспомнила мать. Лицо было размытым и почти неузнаваемым. В памяти остались только светлые кудри и голос. «Ты должна быть сильной», — почему-то раздалось в голове голосом матери, хотя Тереза готова была поклясться, что Примула никогда не говорила ей этих слов. Но в них не было нужды. Это чувствовалось и без них — в молчаливой поддержке маменьки, в заботе и тревоге её глаз, в тёплых объятиях, в слепой вере в дочь и непоколебимой уверенности в её силе. Тереза всхлипнула и тут же подавилась кровью, скопившейся во рту. Она была сильной. Она убила варга. Убила одна. Почему этого оказалось недостаточно? Как же обидно. Темнота подкрадывалась постепенно. Сначала она появилась по краям зрения тонкой серой дымкой, потом начала медленно стягиваться к центру, оставляя всё меньше места для мира вокруг. Тереза ещё слышала собственное дыхание — хриплое, надломленное. Но даже оно с каждым вдохом становилось тише, будто удалялось от неё. Единственное, чем она ещё могла шевелить, были пальцы. Они бессильно скребли землю, забивая грязь под ногти и цепляясь за неё так, будто это могло удержать её здесь. Где-то неподалёку захрустели ветки. Кто-то шёл через лес. Тереза попыталась позвать на помощь, но из горла вырвался лишь сиплый выдох. Последнее, что она почувствовала, — как тёплая кровь продолжает течь по животу и впитываться в землю под ней, а пальцы мёртвой хваткой сжимают грязь. А потом исчезла даже боль. — Ох, бедное дитя... Кто-то осторожно коснулся её волос. — И как же тебя угораздило?

***

Первое пробуждение было тяжёлым. Тереза приходила в себя рывками, находясь в каком-то бреду. Ей было жарко, и казалось, будто она находится прямо в пекле. Холодный пот струился по телу, заливая глаза и рот, и Тереза судорожно смаргивала его, пытаясь осмотреться. Сначала она почувствовала запахи. Пахло точь-в-точь как в глубоком погребе у дядюшки, где годами созревали дубовые бочки с крепким элем, впитавшие дух сырой земли и хмеля. Этот душный, густой аромат напоминал нагретую солнцем дубраву сразу после сильного летнего ливня, когда вековые стволы жадно пьют влагу. Так пахнет старый, поваленный мхом дуб в глубине вековечного леса, который веками мокнет под осенними туманами. Запах походил на мастерскую старого хоббита-бондаря, где свежие стружки смешались с промокшими от сырости досками. Сухой, щекочущий ноздри аромат перезимовавшего сена и согретых солнцем луговых трав. Так пахнут пучки ромашки, тысячелистника и чабреца, которые месяцами сушатся на чердаке, превращаясь в ломкую душистую пыль. Тяжёлый, почти осязаемый дух дикого мёда — не приторно сладкого, а тёмного, с лёгкой горчинкой, густо замешанного на пчелином воске и аромате лесных цветов. Сладковатый смолистый дымок от фруктовых поленьев, который годами въедался в эти стены. Он не резал глаза, а мягко укутывал комнату, смешиваясь с едва уловимым благородным шлейфом хорошего трубочного табака. Пронзительная чистая горечь сухой полыни или растёртой в пальцах дубовой коры. Этот вяжущий лекарственный привкус в воздухе приятно остужал сладость мёда, напоминая о целебных снадобьях и глубоких корнях старого леса. Потом Тереза услышала звуки. Половицы под ногами не просто скрипели — они лениво и глухо поскрипывали, словно старый хоббит, которого заставили подняться из любимого кресла. Этот сухой деревянный звук рождался где-то в глубоких пазах дубовых досок, неохотно уступающих весу шагов. Из-за дубовых панелей доносился торопливый шорох крошечных лапок. Это была целая мышиная суета: шуршание соломы в стенах, сухой скрежет коготков по дереву и едва слышный писк. Мыши возились за плинтусами так уверенно и по-хозяйски, словно пересчитывали запасы зерна в кладовой. Сверху доносился плотный глуховатый рокот. Тяжёлые капли с размаху разбивались о старую обожжённую черепицу. Этот звук убаюкивал, создавая ощущение абсолютной защищённости: над головой шумела непогода, но крыша держала её удары надёжно и глухо. — Нет-нет-нет, не сейчас, — раздался чей-то обеспокоенный голос, и Тереза почувствовала, как к ней кто-то подошёл, подняв лёгкий поток воздуха. Она снова отключилась. Когда Тереза открыла глаза во второй раз, она наконец смогла разглядеть своего спасителя. Веки были тяжёлыми и непослушными. После каждого взгляда приходилось ненадолго их смыкать, чтобы отдохнуть и набраться сил перед тем, как попытаться рассмотреть что-нибудь ещё. Сначала она заметила огромную бороду. Растрёпанная, клочковатая, серо-бурого цвета, она была полна сухих травинок, мелких веточек и сосновых иголок. Под ней скрывалось доброе, испещрённое морщинами лицо, обветренное частыми походами. На голове сидела потрёпанная меховая шапка, из-под которой торчали непослушные волосы и птичье перо, застрявшее где-то возле уха. Старец словно состоял из оттенков земли, древесной коры и увядшей листвы. На нём был старый поношенный плащ землисто-бурого цвета, который от времени и бесконечных скитаний стал почти неотличим от древесного ствола. Он был обвешан множеством кожаных мешочков, сумок и берестяных туесков. Они были доверху набиты сушёными ягодами, камушками, травами, орехами и непонятно чем ещё. И только потом Тереза поняла, что перед ней волшебник. Когда он подхватил широкой ладонью свой посох, выглядевший как сук старого дерева: узловатый, кривой, с вплетёнными корнями и удерживающий внутри себя тускло мерцающий кристалл, похожий на кусочек янтаря. Но выглядел он скорее как дедушка, который лет десять не разбирал собственный сарай. Тереза всё ещё не могла подняться самостоятельно. Даже приподнять голову над подушкой удавалось далеко не всегда. Стоило ей сделать лишнее движение, как в боку вспыхивала боль, а перед глазами начинали плавать тёмные пятна. Первое время Радагаст постоянно пытался её кормить. Однажды он принёс большую дымящуюся миску какого-то густого супа и уселся рядом на скрипучий табурет. — Давай, — сказал он. — Хоть немного. Тереза послушно взяла ложку, хотя боль отнимала весь аппетит. Рука дрожала так сильно, что бульон выплеснулся ещё до того, как она поднесла ложку ко рту. Она попробовала снова. И снова. Ложка ударилась о край миски, и часть супа пролилась на одеяло. На третий раз половина содержимого оказалась уже на рубашке девушки, забрызгав заодно и плащ Бурого мага. Тереза зажмурилась от досады. — Простите... Радагаст посмотрел сначала на одеяло, потом на неё. Тяжело вздохнул. — Ну и ладно. Он просто достал какую-то старую тряпицу и принялся вытирать одеяло, будто ничего страшного не произошло и подобное случалось здесь едва ли не каждый день. Потом Радагаст снова зачерпнул суп. — Рот открывай. — Я сама могу, — упрямо и смущённо отозвалась девушка. — Вижу я, как ты можешь, — беззлобно проворчал маг. Тереза хотела возразить, но сил спорить не осталось, поэтому она молча открыла рот. Радагаст кормил её с терпением человека, который много лет возился с ранеными животными и давно привык, что выздоровление — дело медленное, тяжёлое и неблагодарное. При этом он постоянно ворчал. Не сюсюкался, не жалел девушку и не говорил красивых ободряющих слов. Просто ворчал себе под нос. — Глупая девчонка. Ложка снова остановилась у её губ. — Варга она решила заколоть. Ещё ложка. — Ну конечно. Ещё одна. — Что ещё хоббиту делать? Тереза невольно улыбнулась. Бок тут же отозвался болью, и улыбка мгновенно исчезла, оставив на лице лишь болезненную гримасу. — Не смеши меня, — прохрипела она. — Это ты меня не смеши, — фыркнул Радагаст. — Нашла с кем драться. Он покачал головой и осторожно поправил сползшее одеяло. Так осторожно, словно боялся причинить ей лишнюю боль. И именно тогда Тереза поняла одну странную вещь. Радагаст мог ворчать сколько угодно. Мог называть её глупой, качать головой и тяжело вздыхать. Но за всё это время он ни разу не посмотрел на неё с раздражением или недовольством. Только с беспокойством. И с бесконечным терпением. И почему-то от этого становилось легче. Даже когда болело всё остальное. Ночи давались Терезе тяжелее всего. Днём боль притупляли отвары, разговоры Радагаста и бесконечные запахи трав, наполнявшие дом. Но стоило заснуть, как всё возвращалось. Иногда ей снился варг. Она снова чувствовала, как огромная туша придавливает её к земле. Снова ощущала горячее дыхание зверя, запах крови и мокрой шерсти. Снова слышала собственный крик и чувствовала зубы, вонзающиеся в бок. Тогда Тереза резко просыпалась, захлёбываясь воздухом. Сердце колотилось так сильно, что болью отдавалось в рёбрах. Рубашка липла к телу от пота, а рана начинала ныть так, будто всё произошло только что. И каждый раз рядом оказывался Радагаст. Иногда ей казалось, что он вовсе не спит. Не успевала она окончательно прийти в себя, как в соседней комнате уже раздавался скрип половиц. Старый волшебник появлялся в дверях с зажжённым фонарём, щурясь спросонья и поправляя сбившуюся набок меховую шапку, которую привычно нахлобучивал на голову сразу после пробуждения. — Опять? — ворчал он. Тереза лишь виновато и измученно кивала. Радагаст тяжело вздыхал и ставил фонарь рядом с кроватью. Потом менял компресс на боку, осторожно придерживая края повязки шершавыми пальцами. Проверял кувшин с водой, подливал свежей. Поправлял одеяло, которое она успевала сбросить во сне. Иногда приносил кружку тёплого отвара и заставлял выпить хотя бы несколько глотков. При этом он никогда не расспрашивал девушку о кошмарах. Не говорил, что всё будет хорошо. Не убеждал успокоиться. Просто сидел рядом, пока её дыхание не выравнивалось. Иногда молча перебирал какие-то травы или что-то строгал маленьким ножом. Иногда вполголоса разговаривал со спящим где-то под потолком ежом, поначалу заставляя Терезу думать, что старик не совсем в своём уме. Лишь позже она поняла, что звери не только слушают его, но и понимают. И только когда Бурый убеждался, что Тереза снова заснула, он поднимался с табурета. — Вот ведь бедовое дитя, — бормотал он себе под нос. Поправлял сползший край одеяла, забирал фонарь и уходил обратно в темноту дома. А Тереза почему-то засыпала спокойнее, зная, что за стеной скрипят половицы и старый чудаковатый волшебник всё ещё не ложится спать. Первый раз Тереза решила встать сама. Радагаста в комнате не было. Где-то за стеной что-то скрипело, стучало и гремело — кажется, волшебник снова перебирал свои бесконечные запасы трав и сушёных корешков. Тереза осторожно спустила ноги с кровати. Она с удовольствием сжимала и разжимала пальцы, ощущая прохладу и шероховатость деревянных досок. У неё получилось. Она даже позволила себе улыбнуться. Очень медленно, придерживаясь за край кровати, девушка поднялась. Мир тут же качнулся, а перед глазами потемнело. Тереза замерла, пережидая приступ слабости. — Ничего, — прошептала она себе. — Ничего. Один шаг, затем ещё один. Ноги дрожали так сильно, словно принадлежали не ей. До стола оставалось всего несколько шагов, и она почти дошла. Почти. Колено вдруг подогнулось, боль полоснула бок. Тереза потеряла равновесие и тяжело рухнула на деревянный пол. Удар выбил воздух из лёгких. Несколько секунд она просто лежала, пытаясь вдохнуть. А потом неожиданно расплакалась. Не от боли. Боль давно стала привычной. От бессилия. От того, что даже несколько шагов оказались для неё непосильной задачей. От того, что раньше она могла бегать по холмам, лазать по деревьям и часами ходить пешком, а теперь не способна дойти до стола в собственной комнате. Слёзы катились сами собой. Тереза сердито вытирала их ладонью, но от этого их становилось только больше. Скрипнула дверь. Радагаст вошёл в комнату и остановился на пороге. Посмотрел на девушку, сидящую на полу. На перевёрнутый табурет. На дорожку капель крови, проступивших сквозь повязку. Ничего не сказал. Просто подошёл и опустился рядом на корточки. — Ну и чего расселась? — проворчал он. Тереза всхлипнула и отвернулась. — Не могу. — Можешь. — Нет. — Можешь. Он взял её под локоть и без особых церемоний потянул вверх. Тереза зашипела от боли. Ноги задрожали, но она снова стояла. Радагаст придерживал её только одной рукой — совсем чуть-чуть, ровно настолько, чтобы она не упала. — Вот видишь, — сказал он. Тереза сердито вытерла глаза. — Что вижу? — Уже лучше. Она посмотрела на него непонимающе. Старик пожал плечами. — Неделю назад ты бы вообще не поднялась. Тереза замерла. И почему-то именно эти слова помогли. Не «всё будет хорошо». Не «ты справишься». Не пустые обещания и не попытки утешить. Просто напоминание о том, что неделю назад было хуже. А сегодня стало чуть лучше. Совсем чуть-чуть. Но стало. Радагаст похлопал её по плечу. — Ну всё. Теперь давай обратно в кровать, пока мне не пришлось собирать тебя по всему дому. И Тереза неожиданно рассмеялась сквозь слёзы. А это тоже было лучше, чем неделю назад. Дом Радагаста никогда не бывал по-настоящему пустым. Казалось, что его обитателей было куда больше, чем самих комнат. По утрам по балкам под потолком носились белки, устраивая настоящие гонки. Они перепрыгивали с одной балки на другую, роняли сухие листья, шишки и однажды даже уронили Терезе на одеяло желудь. По подоконникам важно расхаживали птицы. Некоторые заглядывали внутрь через открытые окна и чувствовали себя полноправными хозяевами дома. Где-то под кроватью постоянно шуршали ежи. Зайцы появлялись и исчезали так внезапно, будто умели проходить сквозь стены. Один особенно наглый кролик облюбовал рабочий стол Радагаста. — Не трогай, — предупреждал его волшебник. Кролик задумчиво смотрел на него и продолжал жевать уголок очередной записи. — Это были важные заметки. Кролик равнодушно шевелил ушами и продолжал уничтожать труд нескольких часов. Радагаст тяжело вздыхал и начинал писать всё заново. Особенно Терезу озадачивала старая ворона. Чёрная, как уголь, она постоянно приносила в дом самые неожиданные вещи. Пуговицы, ложки, обрывки верёвок, блестящие камешки, кусочки металла. Однажды ворона стащила деревянную ложку прямо из миски Терезы. — Верни сейчас же, — возмутился Радагаст. Ворона каркнула что-то в ответ. — Не интересует. Ещё одно карканье. — Нет, слишком много у тебя ложек. Кар. — И это тоже не оправдание. Кар-кар. — Нет. Кар. — Нет. Кар. — Даже не проси. Тереза тогда решила, что старый волшебник окончательно выжил из ума. Она ещё долго смотрела, как Радагаст спорит с птицей, размахивая ложкой. А потом ворона демонстративно бросила украденную добычу ему под ноги и обиженно улетела. — Вот видишь, — сказал Радагаст, поднимая ложку. — Когда хочет, может быть разумной. Тереза только моргнула. Позже она начала замечать странности. Стоило Радагасту попросить птиц принести ягоды, как через некоторое время на подоконнике действительно появлялись веточки с ягодами. Когда он просил зайцев не шуметь возле её комнаты, те каким-то чудом действительно переставали носиться под дверью. А однажды волшебник посмотрел в угол комнаты и сказал: — Передай, что мазь закончилась. Сидевшая там белка тут же убежала. Через несколько часов другая белка притащила небольшой свёрток с нужными травами. После этого Тереза впервые серьёзно задумалась, что Радагаст вовсе не сумасшедший. Во всяком случае, не настолько сумасшедший, как ей показалось сначала. А потом она увидела, как старый волшебник разговаривает с ежом Себастьяном, и тот отвечает ему возмущённым фырканьем именно в тех местах разговора, где это выглядело ответом. И тогда Тереза поняла: животные действительно его понимают. Наверное, именно поэтому в доме Радагаста никогда не бывало одиноко. Себастьян появился не сразу. Сначала это было просто ощущение, что дом стал ещё чуть более живым. Тереза начала замечать, что рядом с ней постоянно что-то тихо шевелится. Иногда это были листья на подоконнике, иногда — тень, которая слишком медленно исчезала, чтобы быть случайной. Однажды она просто сидела у окна, укутанная в одеяло, впервые за долгое время чувствуя, что боль немного отпустила. И тогда на её колени что-то осторожно запрыгнуло. Она вздрогнула. Это что-то было очень маленькое и очень тёплое. Ёж. Он не испугался. Не свернулся клубком. Просто устроился поудобнее, вздохнул и уснул, будто так и должно было быть. Тереза сидела неподвижно, боясь спугнуть это странное спокойствие. Потом это повторилось. На следующий день он пришёл снова. Потом ещё раз. И ещё. Каждый раз он появлялся так, будто это было самым естественным решением в мире — прийти и лечь рядом с ней. Тереза перестала задавать себе вопросы. Она просто привыкла к тому, что у неё на коленях иногда спит ёж. И однажды, когда она уже почти научилась не удивляться, Радагаст вошёл в комнату. Он остановился, посмотрел на неё, потом на клубок на её коленях и довольно кивнул, словно всё шло правильно. — Познакомься, — сказал он. Пауза. — Это Себастьян. Ёж слегка пошевелился, но глаз не открыл. Тереза посмотрела на Радагаста, потом на ежа. — Он… всегда так приходит? — осторожно спросила она. — Если считает нужным, — пожал плечами Радагаст. И ушёл так же спокойно, как и пришёл. А Себастьян остался спать на коленях девушки. Но главный момент случился не тогда, когда её спасли. И не тогда, когда она впервые смогла встать. А позже — когда шрамы начали заживать. Тереза долго не решалась снять повязку полностью. Просто сидела на краю кровати, сжимая пальцами край ткани, будто это могло отсрочить неизбежное. Радагаст не торопил. Он вообще редко торопил её в последнее время. — Пора, — только сказал он однажды. Тереза медленно кивнула. Пальцы дрожали, когда она развязывала узлы. Ткань отстала от кожи с тихим, неприятным звуком. И тогда она увидела. Сначала — просто цвет. Бледная, неровная кожа. Потом — линии. Рваные, грубые следы зубов, прошедшие слишком глубоко. Следы, которые не исчезают. Никогда. Тереза застыла. Смотрела долго, слишком долго. Потом медленно опустила повязку на колени. И начала плакать. Сначала тихо, потом сильнее, но не от боли. Боль уже почти ушла. От понимания что это останется. Что это теперь часть её. Навсегда. Радагаст сидел рядом и долго молчал, не двигаясь. Не пытался её остановить и успокоить. Просто ждал столько, сколько Терезе было нужно. Мужчина тихо кашлянул, будто подбирая слова, которые ему явно не нравились. — Ну, — сказал он наконец и сразу же замолчал на некоторое время, давая осесть вязкой тишине, — Живая же. Тереза всхлипнула, не поднимая головы. Он почесал бороду, посмотрел куда-то в сторону, будто разговор его слегка смущал. — Красота — штука полезная, — добавил он. — Но жить всё-таки полезнее. И снова замолчал, а Тереза вытерла лицо ладонью. Но дышать стало чуть легче.