Наказание для двоих

      Эту ночь Заганоса мучала бессонница. Странно, раньше он не замечал за собой ничего подобного. Работать он тоже больше не мог, поэтому приходилось просто сидеть в кабинете. Неприятные мысли его не отпускали. Может это были муки совести?       Нет, Заганос был уверен, ему не о ком и не о чем переживать. Луис, определенно, того не стоил; он лишь жалкий пленник, лишенный всяких прав. Зачем султану самой могущественной страны среди целого континента Румерианы о нем столь сильно беспокоиться?       Правда порой неприятна, а лишние эмоции недопустимы. Заганос никогда не считал Луиса своим, Луис ему отказал, и он бы ни за что не передумал. Никаким насилием этого было не изменить. Но насилие Заганос использовал не для «убеждения». Человек не перешедший на его сторону должен быть наказан. Впрочем, Заганос считал Луиса особенным с самого начала. А для особенного человека и наказание соответствующее.       Изнасилование как таковое не могло приносить удовольствия, но видеть, как мучается бывший премьер-министр Балт-рейна заставляло Заганоса до бесконечности желать повторения этих самых, жестоких моментов. Заганос ненавидел Балт-рейн, но не Вирджилио Луиса. Видя в нем достойного соперника, Заганосу, как похоже, и министру было небезразлично их противостояние. У них давно сложилось некое представление друг о друге.       Луис оказался не только гением, но и гордецом, отказался от выгодного, по мнению Заганоса, предложения, посмел вести себя как не подобает пленнику, напрочь забыл про осторожность. Только вот чувство, которое Заганос запрещал себе испытывать от этого стало еще сильнее, а желание обладать этим человеком превратилось в одержимость.       Можно было дать немного времени Луису на раздумье, позволить пережить недавно случившиеся события с его страной и соотечественниками в одиночестве. Ждать Заганос не захотел. Луис был так близко и так далеко. Того Балт-рейна больше нет, император лишился авторитета, а большинство аристократии погибли на эшафоте. Рассчитывать пленнику было не на что, никто не придет его спасти.       Но Луис готов был к смерти, по крайней мере, он так говорил. Хотелось рассмеяться от такой дерзкой и такой печальной лжи. Луис боялся смерти, это было очевидно. За маской дерзости скрывалось слабость и беззащитность. И вот, Заганос захотел увидеть каков Луис настоящий. Позволив себе недопустимое обращение, Заганос добился желаемого. Вот только, сегодняшний день стал непохож на остальные. Кажется, Луис окончательно сломался.       «Нет, нет и еще раз — нет. Мне же плевать на его чувства, если он не собирается уважать мои. Я никогда не приму его дерзость. Мы давно не на равных, он должен это понять, и безропотно следовать моим приказам. Разве я много от него прошу?       А ему, похоже, привычно смотреть сверху вниз. И даже его проигрыш ничуть его не изменил. Я не понимаю… Не понимаю, почему до сих пор так зол на него, хотя прошло уже достаточно времени, любой бы поостыл, но только не я. Признаю, изначально я хотел совсем иных отношений. Но он не оставил мне выбора!       Да, мне, пожалуй, действительно, нравится его стройное, высокое, изящно сложенное тело, длинные тонкие конечности, а изумрудного цвета глаза завораживают, прожигая меня изнутри, заставляя испытывать сильное желанием обладать их владельцем. Волнистые волосы цвета мяты на голове, на теле они у него темнее на пару-тройку оттенков, а еще, эта его бородка, и едва заметные усики…       Выглядит он всегда довольно привлекательно, чтож, Луису нравится следить за своим внешним видом. И, да, та самая, его хитрая надменная улыбка, я не видел её ещё ни разу с того самого момента как министр оказался здесь, в качестве моего пленника. Наверное, я больше никогда не смогу увидеть его таким, каким он был в моменты самого жесткого противостояния между нашими странами.       Министр, чертов премьер-министр, ненавистного мне Балт-Рейна, ты знаешь, что нравишься мне?» — Как же Заганос вдруг захотел зло прокричать это прямо в лицо пленнику.       «Мне приятно в тебе абсолютно все. Когда это началось? С каких пор ты стал привлекать меня в этом самом, неправильном смысле? … Почему я тебя ненавижу? Ты смеешь задавать мне столь очевидные вопросы, на которые сам знаешь ответы, чем каждый раз выводишь меня из себя. Признайся: тебе нравится эта игра куда больше чем мне!       Соглашусь, я часто переходил грань, поддавался ненужным эмоциям, не мог сдерживать гнев… Сейчас я стараюсь начать иначе видеть сложившуюся ситуацию. Нелепую, ужасную и отвратительнейшую проблему, которая возникла по нашей общей вине. Но моей вины всё же больше…       Луис, ты интересовал меня, причем уже довольно давно. Я знал, что последние пять лет до войны, политику Балт-рейна определял именно ты. Сначала, ты был мне интересен как потенциальный, опаснейший для Турции враг. Гений, приведший свою страну к процветанию в кратчайшие сроки. Но тебе нужна была война. Всем нам была она необходима…       Понимая всё это, я до сих пор продолжаю делать тебе больно, каждый раз, стоит мне увидеть тебя… Зачем? Может лишь для того, чтобы не признавать очевидное влечение, ведь иметь к кому-то нежные чувства − ужасная, недоступная для таких как мы, слабость. Впрочем, на самом деле, я так не думаю.       Ничего страшного в том, что я смог кем-то … настолько увлечься. Тем более, Луис особенный человек для Румерианы, устраивает меня это или нет — он стал особенным и для меня. Пусть даже за всё время нашего близкого знакомства, я никак не хотел этого признать. Мне до сих пор тяжело принять очевидное, как, впрочем, и ему, впрочем, похоже, я просто ищу себе оправдания.       Пора уже покончить с притворством. Я не настолько жалок, чтобы продолжать эту войну, которую мне никогда не выиграть. Всего-то, мне нужно стать более терпимым к его постоянным выходкам. Конечно, я надеялся на нормальные отношения, но это было невозможно с самого начала. Понимая, что никак не могу заполучить желаемое, я решил его наказать. Он никогда не заслуживал того, что я с ним делал, мы оба это знали.       Сегодня Луис даже говорил со мной иначе. Я испытывал крайнюю неприязнь, и как я сейчас уверен, к себе самому. Этого результата я ждал? Изо дня в день я ломал его, заставлял подчиняться, всячески унижал. Постоянно делал больно, показывал насколько он жалок, заставил со всем смиряться…» − Заганос почувствовал, как его переполняют эмоции. Злость и раздражение стали проигрывать сожалению. Раскаяние меняло восприятие совершенного ранее насилия.       Слабость, истерики, мольбы о пощаде и страх, который пленник совсем разучился от него скрывать, переставали видеться Заганосу чем-то предосудительным или даже забавным.       Луис совсем потерял связь с тем, изначальным образом, столь приятным Заганосу; пленник изменился до неузнаваемости, он сильно похудел, его лицо выглядело болезненно, бледный, отеки под глазами стали темными и глубокими, что делало их слишком заметными, морщины выглядели выраженнее. Почти не улыбался, редко говорил, а внимательный взгляд изумрудного цвета глаз стал ко всему безразличен. Хуже всего пришлось его телу.       Телесные наказания уже давно перестали быть игрой, придуманной лишь для особенно неприятных унижений. У Луиса останутся шрамы даже в самых деликатных местах. Ужасно, балтиец всегда так требовательно подходил к своему внешнему виду, Заганос не мог не понимать всю прелесть возможных последствий. Снова в памяти возник этот недавний момент, который Заганос начал прокручивать у себя в голове снова и снова.       − Простите меня, господин. Я … мне так жаль, − охрипший вкрадчивый, дрожащий голос пленника, его опустошенный взгляд, глаза, покрасневшие из-за пролитых слез.       − Нет, я так больше не могу. С меня хватит этого фарса, Луис.       Больше я не стану тебя унижать, не бойся и не смотри на меня так… Я приказываю, ты слышишь?! — он сказал это вслух, точнее нервозно прокричал в пустоту своего кабинета. Заганос не понял, когда в его собственных глазах начали появляться слёзы. Со злостью, он прикрыл их ладонью, отвернулся к плотно закрытому темными занавесками окну, будто кто-нибудь мог его увидеть.       Наверное, впервые за все время он испытал жалость к человеку, которого мучил уже довольно долго. Несомненно, Луис был гением, которого Заганосу, возможно, так никогда и не удалось победить, если бы не обстоятельства, неудачно сложившиеся для министра, и ставшие благоприятными для Заганоса, и той самой уловке, с помощью которой министр оказался в его руках.       Сначала это, новое чувство казалось Заганосу неприятным. Он давно приучил себя избегать лишних и неуместных эмоций. И всё же, здесь был явно другой случай. Жалость к Луису перестала видеться слабостью. Прошло уже достаточно времени, Заганосу слишком легко удалось заставить себя ненавидеть, учитывая, что пленник и так с самого начала относился к нему предвзято.       Хуже стало то, что Заганосу понравилось издеваться над Луисом. Сломить его гордость, заставить утратить всякую надежду, принуждать к ежедневным унижениям, насиловать и избивать…       Война приучила быть безжалостным, впрочем, Заганос и до нее ни во что не ставил чужие чувства и желания. А его собственные амбиции по достижению абсолютного контроля, разрушили спокойствие собственной психики. Постоянно подавляя эмоции, Заганос уверился, что только он знает, что «верно», а что «заблуждение», и никогда не ошибается…       Но, в итоге, к чему же он пришел? Такими темпами Луис просто может умереть в самое ближайшее время. Он обращался с ним омерзительно. Казалось бы, только сегодня Заганос, наконец, осознал, что все это время даже не задумывался о питании пленника. Конечно, Заганос говорил слугам, и те приносили еду. Но как часто он вообще ел? Заганос не счел нужным интересоваться подобной, как он тогда думал, глупостью.       Теперь же… пленник истощен, его тело покрыто следами насилия и смотрится просто ужасно. Заганосу неприятно видеть его таким. Похоже, такому врагу больше не хочется мстить. Он плачет и готов всячески унижаться перед ним, только и надеясь избежать очередного жестокого наказания. Заганос тяжело вздохнул:       «Всё еще можно изменить. У меня есть достаточно времени, Луис никуда не денется. Он давно стал целиком и полностью зависеть от меня. Последнее наказание искалечило ему ступни, значит ходить не сможет ещё как минимум неделю, просто воспользуюсь этим.       Я и до этого занимался его ранами, и знаю, что после некоторых наказаний у него останутся шрамы, впрочем, это не так уж важно. Сейчас просто займусь его ступнями, посижу с ним подольше, тем более, мы должны поговорить. Признаю, хоть мне и нравится видеть его послушание, пусть даже неискреннее, давно пора изменить эти отношения».       Заганос решил действовать без промедления, он захотел снова увидеть министра. Убирая лед от его бледной щеки, Заганос не узнавал пленника. Луис не мог поднять на него взгляд, не мог скрыть дрожь и только и мечтал, чтобы Заганос поскорее убрался. Его дыхание прерывалось, из последних сил Луис заставлял себя терпеть боль и очередные унижения молча.       «Что мне лучше ему сказать? Лучше всего начать с извинений, так поступить разумнее всего. Он меня конечно не простит, как не простил после поражения Балт-рейна, тогда мне даже не нужно было ничего делать, чтобы заслужить его ненависть.       Несмотря на то, что уже случилось, теперь, с этого момента, я буду поступать как того действительно хочу. Нужно пойти к нему, и со всем разобраться…», − как назло, именно в тот момент перед Заганосом стали очень быстро всплывать все те вещи, которые он делал с министром с момента их «близкого знакомства», то, что так сильно возбуждало раньше, внезапно Заганосу стало так омерзительно и так стыдно вспоминать.       Первый раз, несомненно, стал самым жестоким, тогда даже сам Заганос не до конца осознавал реальность происходящего, ни говоря уже о министре:       «Луис тогда до последнего был уверен, что я это не всерьез. Вырывался, возмущался, но я и не думал останавливаться и уж тем более прекращать, о чем он меня так сильно начал просить.       Когда он понял, что насилия ему не избежать, прикованный к кровати холодными металлическими браслетами, Луис по-настоящему испугался. Этот его взгляд, наполненный ненавистью и отчаянием, до сих пор ярко представляется мне, как будто это было несколько мгновений назад… Пусть и прошло уже достаточно времени с тех пор, но уверен, мы оба никогда не забудем случившееся.       Был и ещё один случай моей особой к нему жестокости. Тогда я уже снял с него оковы и поручил Махмуту за ним присматривать. К моему искреннему удивлению, ставшему почти шоком, им каким-то чудесным образом удалось поладить. Я, в свою очередь, продолжал до последнего делать вид, что мне попросту нет до этого никакого дела. И всё же, на каком-то этапе развития «отношений», если их так вообще, конечно, можно назвать, я осознал насколько далеко всё заходит.       Мне стало отвратительно, или даже лучше сказать — недопустимо видеть министра в компании Махмута… Генерал так просто и решительно согласился, стоило мне только ему предложить ухаживать за пленником. Ещё тогда мне показалось это странным, но с другой стороны, виделось также весьма занятным. И я решил попробовать, что из этого выйдет. Результатом я удовлетворен абсолютно не был. Скорее, здесь следует говорить об обратном.       Но всё же, молодой генерал, единственный, кто искренне сочувствовал Луису, да и Махмуту-паше свойственно наличие неких душевных порывов, которые обычно толкают его на всякие глупости. Но вот, он и здесь преуспел. И тогда, я решил их рассорить. Признаюсь, дело было в том, в общем, не буду ходить вокруг до около, с ним Луис посмел вести себя иначе чем со мной.       Однажды увидев, как они отлично проводят время, как генерал говорит с пленником, как тот отвечает ему, словно ведет светскую беседу где-нибудь у себя в Балт-рейне. С этим мальчишкой Луис посмел позабыть где сейчас находиться, а главное — кем он стал.       И что же вас тогда так развеселило, бывший премьер-министр? Посмотрев на стол, я увидел шахматы, лежавшие на нём. Вы просто играли… Неужто ты всё ещё не наигрался за время ожесточенного противостояния между нашими странами?!       Как же меня это разозлило. Я выгнал Махмута, настойчиво его спровадив как какого-то незрелого юнца», − впрочем, Заганосу до сих пор сложно было считать Махмута состоявшимся взрослым…       «Ну, а с тобой мне уже давно следовало серьезно побеседовать, так я тогда думал». − Захлопнувшаяся за Махмутом дверь издала глухой щелчок, но министр Луис его не слышал. Вот, они остались наедине, Заганос смотрел на него своим холодным пронзительным взглядом.       − Вы в своём уме? Зачем лишний раз меня провоцируете?       − О чём вы, господин султан?       − Хах! Да ты, верно, надо мной издеваешься?! — Заганос угрожающе навис над пленником, заставляя того прижаться к спинке стула, чтобы хоть как-то увеличить расстояние между ними.       − Давно я тебя не наказывал, и как посмотрю, зря. Знай своё место, ты здесь не на отдыхе!       Раздевайся. Давай, не медли! И ложись на кровать. − У Луиса нервически задрожала рука, хотя он и постарался это скрыть, Заганос сразу всё увидел, и тут же схватил его за ту самую руку, потащив в сторону кровати. Одним резким, грубым движением он заставил пленника упасть на спину.       − Я сам сделаю это. Так я решил, − долго возиться с одеждой балтийца не пришлось. − Хах, если тебе, и правда, так боязно, Луис, отчего ты каждый раз совершаешь одну и ту же ошибку? А может, тебе просто успело понравиться то, что я с тобой делаю, когда разгневан?       − Нет… пожалуйста… Господин султан, я не понимаю… Вы сами привели ко мне Махмута-пашу, и сыграть в шахматы тоже не было моей идеей.       − Так вот куда ты клонишь. Но, обещаю, теперь тебе нескоро захочется в них играть. У меня есть одна, занимательная идея, − в руках Заганоса блестела чёрная лакированная шахматная фигурка.       Луис понял, что задумал султан, когда тот уже развернул его под собой, укладывая на грудь, и навалившись сзади, провел острой частью фигурки по позвоночнику министра, сокрытому от глаз бледной тонкой кожей. Пленник сглотнул, в тот момент, когда Заганос надавил на его сжимавшееся колечко мышц острой её частью.       Сколько тогда Заганос так «играл» с министром? Заганос даже сейчас не мог вспомнить насколько долго это продолжалось.       − Ты должен быть мне благодарен. Не только за то, что, до сих пор жив, но и за то, что так как я с тобой ещё никто никогда не играл в эту игру, к тому же, кажется, она твоя любимая.       Как новые ощущения, ты доволен, бывший премьер-министр Балт-рейна?       − … − Пленник молчал и прерывисто дышал, его взгляд выражал безразличие, больше не было того ужаса, который министр испытывал до наказания.       − Эй, я, кажется, к тебе обращаюсь? — так и не дождавшись от пленника ответа, Заганос схватил министра Луиса и начал душить. Это было впервые за уже довольно длительное время их и без того нездоровых «отношений».       Министр Луис тогда потерял сознание слишком уж быстро. Утром ему больно было глотать, а на его шее синяки красовались ещё где-то неделю.       Кажется, это было странно… Но Заганос принес ему нашейный платок из приятного шёлка, при других обстоятельствах, возможно, министру он бы пришёлся по вкусу. Но он даже не хотел его надевать, вот только Заганос каждый раз, пока синяки не сошли, заставлял его делать это.       − Зачем? — отрешенно спросил министр в самом начале. Но и у Заганоса, кажется, не было ответа на этот, до боли простой вопрос.       «Спустя столько времени насилия, ненависти и издевательств, почему, когда я узнал, что он хочет сбежать был одновременно так сильно удивлен и зол? Конечно, я его наказал, не мог не наказать, иначе, он мог не оставить этой нелепой надежды − обрести свободу. Ему бы не удалось сбежать, я уверен, но всё равно считаю недопустимым, чтобы он рассматривал даже возможность побега.       Признаю, я был слишком жесток. Но изменить сложившиеся между нами отношения будет совсем непросто. Последние его слова мне, то, насколько изменились его движения, мне кажется — даже его голос стал каким-то не таким. И тут дело совсем не в обычной охриплости.       Луис меня может только ненавидеть. Столько времени я заставлял силой его подчиняться, ежедневно избивал и унижал. Конечно, теперь он боится открыто противиться моей власти, и всё же, презрение то и дело вызывающе просматривается в его взгляде. У Луиса ничего не осталось, а он продолжает на что-то надеяться. Он проиграл, теперь он принадлежит мне, почему он столь отчаянно сопротивляется?       Хотя сегодня и последние дни это было совсем не так. Изображал покорность, не грубил и не своевольничал, слишком уж притих. Я сразу понял, что он что-то замыслил, а Махмут лишь подтвердил мои подозрения. Глупой затеи не суждено было реализоваться. Он определенно был в отчаянии и, похоже, потерял способность мыслить здраво.       Но что случилось с моим разумом? Зачем я подверг его такому издевательскому наказанию? Видел же насколько он боится — лишиться возможности ходить пусть, и на время. Надо было просто остановиться и причем сразу же. Я и без того уже подверг его унизительному изнасилованию, хотя до этого, у нас было нечто вроде «договоренности»: я его не бью, а он беспрекословно слушается меня в постели. Чтож, как выяснилось, я оказался первым, кто не выдержал.       Сейчас Луис нуждается в моем уходе, тем более, я ничего так и не сделал со следами наказания на его ступнях. Но он и до этого в нем нуждался. Мне стоило прекратить раньше.       Сегодня, когда я от него уходил, тот его странный, обессиленный взгляд, равнодушного ко всему человека, я потом долго не мог понять, почему мне вдруг стало так больно видеть его таким. Именно тогда мне захотелось вернуться и … обнять его.       Но в тот момент, мысль показалась настолько дикой, что я лишь ускорил шаг, чтобы не наделать, как я тогда думал — непозволительных глупостей. Я никогда не хотел ни с кем подобной близости, так почему подумал именно об объятиях? Разумнее было просто обработать его ступни специальным раствором.       Слишком много незаданных вопросов, на которые я не желал искать ответы. Я пребывал в состоянии близкого к помешательству. Гнев и похоть, желание отомстить беспомощному врагу, и лишь в глубине души я осознавал неправоту и преступность собственных действий. Хуже всего, я мог, но не хотел останавливаться.       Теперь будет непросто. Впрочем, он мой навсегда, и это моё абсолютное над ним преимущество. Нужно будет запретить ему называть меня «господином», пусть снова обращается ко мне просто как раньше, а вот я бы предпочел звать его по имени. Вирджилио Луис, Вирджилио — его имя, мне всегда нравилось, как оно звучит, довольно приятно и даже немного очаровательно, − не без удовольствия отметил себе Заганос.       Лучше больше не медлить. Пусть это будет очередное проявление моего эгоизма, являться к нему в столь поздний час. Но он точно не спит. Ноги ему этого сегодня просто не дадут. Я обязательно займусь этими ранками, как и всем остальным, а ему дам хорошего обезболивающего. Ни часто я баловал его обезболивающим, уверен, он оценит его эффект.       Снова оставил его одного на недопустимо долгое время, случайно встретив Махмута я приказал ему прийти и проследить затем, чтобы Луис поел. Но этого, разумеется, недостаточно. Махмут, конечно, в состоянии обработать его раны, но, я не давал на это соответствующего распоряжения».       Заганоса в тот же миг настигло какое-то странное, отвратительное предчувствие, и он посмотрел на дверь своего кабинета, желая вдруг как можно быстрее оказаться за его пределами. Затем, он, захватив что-то с собой из ящика стола, незамедлительным, довольно быстрым шагом покинул кабинет. Он и не заметил, как его, и без того быстрый шаг стал почти бегом.       Резко, должно быть, даже слишком, открыв дверь, он ворвался в комнату, где должен был находиться пленник.       − Прости, что так поздно. Я знаю, ты не спишь, только не с такими повреждениями на твоей, и без того чувствительной коже.       Хоть и между делом, но Заганос впервые извинялся перед министром. Но ответа не последовало. Министр и раньше мог его просто подолгу игнорировать. Но сделав буквально два-три шага вперед, Заганос подбежал к кровати пленника. Кровь стекала по белой простыне. На полу лежал небольшой острый нож. Луис был смертельно бледен, а его взгляд обращен в пустоту.