Не отправленное в осень

Бокуто выскакивает на крыльцо спортзала — выныривает буквально, из тепла в контрастное почти леденящее. Август какой-то кусачий, продувается насквозь, петрикор из лёгких уже не вымывается. Бокуто в принципе мёрзнет редко, да и в жару чувствует себя комфортно — как-то уже привыклось петлять меж температур, и везде ей нравится, и почти всегда вдохнуть удаётся глубоко и без рези. Вот бы так и по жизни. Акааши выходит на крыльцо с сонным прищуром и в серой шерстяной кофте, шмыгает носом тихо и натягивает до костяшек рукава. Олимпийка сушится в раздевалке — заляпанная соком и застиранная наспех, потому что Бокуто плюхнулась объятиями со спины, увидела последствия своего пришествия и виновато ахнула. Обид и возмущений от Акааши не было — только обречённый всплеск руками и смешное ругательство. Акааши — очаровательность и усталость совушки, которую разбудили раньше темноты. Бокуто — обожание бесконечное, желание укрывать от ветра и свить гнездо на двоих. — Ты чего в одной футболке, холодно же. — Мне не холодно, — Бокуто тянет к Акааши руку и поглаживает по спине. — А ты мягонькая. — Это лето проклято, — Акааши умилительно хохлится и зевает себе в плечо. — Но спасибо, что не жара. — Хочу жару, у меня на жару крутые шорты. — А я хочу всю жизнь ходить в плащах с поднятым воротом и иногда таинственно кутаться в шарфы. Бокуто знает, как это у Акааши по осени — чёрное пальто короткое и тёмно-синий шарф, длинные перчатки, которые она всё равно не надевает, а таскает в сумке, ни одной прогулки без купленного по пути кофе — больше не из желания согреться, а потому что нравится идти с ярким стаканчиком. И ожидание зимы как подготовка к спячке, в которую всё равно никто не разрешит впасть. — Срань, — делится Акааши. Бокуто не знает, про что она конкретно, но поддерживает. В зале тоже чем-то недовольны — до крыльца доносится слово “говно”, выкрикнутое Конохой. Три раза. — Что за разговорчики про Окинаву до меня долетели? — настораживается Акааши, кашлянув в кулак. — Хочу заранее заявить, что я категорически против. — Да это просто были мысли вслух, всё отменилось, едва только придумавшись, — Бокуто успокаивающе отмахивается. — А чего так, не хочешь на море? — На море ещё может быть, но не в тренировочный лагерь, господи, ради жалких остатков всего святого, что у нас осталось, успокойтесь. — Вот Кенма тоже сказала, что с лежака бы даже не слезла. — Не ну я бы слезла. На какую-нибудь яхту, например. — Меня как-то стошнило на катере. — Ясно, останемся на берегу, так и быть. — А ещё у меня лямка у верха от купальника порвалась, надо либо зашить, либо новый купить, либо ходить без лифчика. — Я за третий вариант. — Я не удивлена. — Но этим летом уже никто и никуда, я правильно понимаю? — Этим да, сидим, а в следующем году… Ну, посмотрим. Если все не разбегутся — повезём куда-нибудь жопы наши. А пока у нас и тут курорт почти, ну по настроению. — Мне нравится, что мы можем посреди лета сами приходить в спортзал, как будто у нас власть и мы значимы. — Ты значима, Акааши, не сомневайся. — Я будто у психотерапевта. — Буду щипать тебя, если будешь плохо о себе думать. — Какие-то дополнительные услуги, на которые я не подписывалась. — Это вынужденные меры. Акааши всё-таки невозможно мягонькая, и Бокуто не выдерживает, обнимает и целует в щёку, от души так, губами прям впивается, что Акааши аж голову свешивает вбок и прикрывает довольно глаза. К крыльцу приближается решительный стук, двери раскрываются, и на пороге возникает Куроо — лёгкий летний плащ поверх футболки с шортами, красные туфли на высоком каблуке и стойка хозяйки поместья, прибывшей из города по просьбе в письме и готовой наводить порядок. — Вы целуетесь тут, — щурит она глаза. — Да, — отвечают ей одновременно спокойным тоном. На туфли опускаются не особо впечатлённые взгляды. — А чё ты на каблучищах пришла, иди переобувайся, — слегка недоумевает Бокуто. — Хвастаюсь туфлями вам, что тут непонятного? На неё смотрят как-то потерянно, кивают ей неуверенно и продолжают молчать. У Куроо дёргается глаз. — Да ну похвалите вы, мать вашу! Бокуто с Акааши ещё немного испытывают её терпение и всё-таки хвалят туфли, Куроо с них вздыхает наигранно-раздражённо, и вся троица уходит обратно в зал — там Кенма грызёт кукурузу, вокруг Ямамото собралась кучка наглаживать ей выстриженный в ёжик затылок, Яку уже из-за чего-то орёт и размахивает какими-то пакетами — господи, вроде пришли из соседней школы, а чувство, что приехали родственники с гостинцами. Акааши на ходу снимает кофту, и Бокуто обнимает её со спины, тут же возвращая тепло, — Акааши откидывает голову ей на плечо, едва перебирает ногами и улыбается в потолок. Последнее лето беззаботности и без обрывов на переходе в осень — лишь бы не вспоминать, чтобы не взвыть под желтизной потолочных ламп. Лагерь организовывается спонтанно и всего на три дня. Бокуто параллельно с планом тренировок готовит список фильмов на просмотр после отбоя. Дайчи честно пишет, что лень всем табором переться всего лишь ради трёх дней, и желает хорошо отдохнуть и потренироваться. Куроо обиженно ноет, что и на три дня можно приехать, если душой тянет к лучшим токийским девочкам. Дайчи отвечает картинкой с каким-то бобром, и Куроо не понимает, к чему это, и ноет сильнее, почти плачет. День впивается солнцем, август плавится над асфальтом и напоминает, что вообще-то умеет вот так — воздух накалённый, пеклом на плечи и кострами под кожу. Бокуто погружена в тренировки, но всё равно поглядывает, в порядке ли Акааши. — Всё хорошо у тебя? — нахмуренность и прищур, чтобы не вздумали обмануть. Акааши отвечает заверяющим кивком и пьёт из бутылки воду, на вид вроде не страдает, обмороки от перегрева не ожидаются. В начале лета, ещё в первую волну жары, на общей с Нэкомой тренировке Акааши так же отвечала, что всё хорошо. Стояла отмалчивалась, глядела в одну точку и саму себя царапала по запястьям, пока Бокуто с Куроо обмахивались полотенцами и громко до рези в ушах обсуждали недавние твиттерские разборки. Акааши внимание не привлекала, стремительно бледнела и так между делом сообщила, что сейчас умрёт. После чего рухнула вниз — Бокуто едва успела подхватить, потом носилась с ней, не выпуская из рук и паникуя, просила воды, нашатырь и скорую, и две команды бежали за ней, чтобы положила уже бедную Акааши куда-нибудь в тень и выпила успокоительное. Но Акааши сейчас в порядке, правда. Бегает и скачет, шутит и ухмыляется, подаёт Кенме через сетку какие-то угрожающие знаки — не всерьёз, конечно, но все знают, что на настоящих матчах они вдвоём превращаются в демонесс — обменивается хлопками в ладоши с Конохой и иногда катается у Бокуто на спине. Их лето — искры из-под ресниц, додуманные ромашки в волосы и побег от реальности, перегонки с временем и наивная вера, что неделя замкнётся на самой себе и дальше не сдвинется числами. Акааши несётся куда-то в другой конец зала, но Бокуто её ловит в охапку, сутулится и утыкается подбородком в плечо, слегка укачивая. Акааши замирает, пережидая небольшую остановку с молчаливым любопытством. — Скажи, — Бокуто сгоняет с горла нависшую хрипотцу, — а вот это всё наше — волейбол, тренировки, матчи, лагерь — ты всё это как, любишь вообще? Акааши прослеживает взглядом чью-то подачу, смотрит, как отскакивает от стены улетевший в аут мяч. Задумчивость мимолётная, электрический свет дрожит в глазах россыпью бликов. — Мне оно нравится, — Акааши пожимает плечом. — Всего лишь нравится? Так а как, если не любить, то и гореть этим не будешь? — Я люблю тебя, и этого мне, чтобы гореть, ох как достаточно, — Акааши чмокает Бокуто в щёку, выскальзывает из ослабших от неожиданного признания объятий и бежит к Куроо с Кенмой — те тоже делают перерыв, притащив откуда-то связку бананов. Бокуто прикрывается рукой, улыбается в ладонь и ждёт, пока отхлынет жар с лица — лето уже давно просочилось под кожу и подрагивает на кончиках пальцев. К ночи холодает, и Куроо раздаёт замёрзшим страдальцам носочки и в очередной раз напоминает, как бы все пропали, если бы не она. Яку делает себе шалаш из одеял, ворчит и называет здешние перепады температур “ебучей пустыней, на кой хуй я не уехала домой”, пока младшие жмутся к ней котятами и стараются не шевелиться, чтобы их не прогнали. Бокуто не холодно — тепло солнечных лучей разносится по венам, горячим за день исцеловало щёки, и о кожу можно греть пальцы. Зато мёрзнет Акааши — вздрагивает плечами и пытается сжаться в комок, прячется под тонким одеялом с головой, только чёрные завитки торчат. Бокуто наблюдает за ней со своего футона — укрытый калачик вроде затихает, но Бокуто знает, что Акааши не спит — ложится ближе, прижимается к спине и обнимает одной рукой, сквозь одеяло нащупывает и потирает озябшее плечо. Акааши замирает, напрягается как-то и будто прислушивается. Бокуто знает — у Акааши нет неприязни к прикосновениям, просто иногда она их не ожидает и теряется. — Чш-ш-ш, — Бокуто целует возле уха, подползает второй рукой под голову, обхватывает насторожившийся калачик и подтягивает слегка к себе. Акааши в её объятиях оказывается окружённым коконом, расслабляется потихоньку и вроде перестаёт дрожать. — Ты такая всегда горячая, — говорит она сонным шёпотом. — Это ты ещё меня в моём половинчатом купальнике не видела. Акааши тихо хрюкает, шебуршит немного и замолкает. Бокуто дожидается, пока она уснёт, тычется тёплым носом в холодный висок, наблюдает вполглаза, как по стенам мажет слабый отсвет — луна за окном подвисает вырезанным трафаретом, ветрами будто обточенная, неприкаянная. Холодная наверняка — и без единого шанса быть отогретой. Парк — сплошная тень, как особое время суток или выкраденный у города кусочек, чтобы цвести здесь своим отдельным мирком. Шелест крон где-то высоко в верхушках, гул проезжающих машин где-то на расстоянии, за кустами и тропинками, и у ног валяются подсохшие колючие шарики каштанов. Бокуто лежит на бордюре клумбы — голова на коленях Акааши, руки в резной тени листвы и задранная нога, по которой ползёт божья коровка, от колена к кроссовку, как по взлётной полосе, и потом улетает красной в чёрную крапинку точкой куда-то за окраину, через заправки и к клеверным полям. Акааши говорит сегодня много. Она вообще болтушка, хоть многие и не догадываются, но сегодня что-то особенное — как будто если замолчит, то в тишине что-то прорвёт. — Мне опять поезд снился, — рассказывает она, и взгляд у самой тоже — за окраиной, где лес неровными зубцами в небо, какие-то здания, какие-то вышки, какой-то самолёт оставил разорванный след. — Посреди стадиона который? — Ага. В чём его символизм, какой до меня пытаются донести смысл — я без понятия. — Рядом с ним страшно? — Рядом с поездом? Нет, рядом с ним хорошо. И странно как-то. Частый сон Акааши — двор её средней школы, поезд посреди пустого стадиона, колёса на траве вместо рельсов, вагоны с тёмными окнами, и контуры чернеют, очертания на фоне неба без просветов — почему-то зловещие. Но отвернуться всё равно не хочется. Акааши его не боится. Просто интересно, к чему это всё, а сам поезд — затерянные вагоны-призраки, сошедшие с рельсов в никуда — вдохновил на очередную городскую страшилку. — В SCP писательский конкурс объявили, — Акааши оглаживает пальцем стрекозиную заколку у Бокуто в волосах. — Я вот всё хожу по дому в раздумьях и вздыхаю, влезть мне или всё-таки себя поберечь. — Какая тема? — Антиутопия. — Ты не сможешь не влезть. — Чёрт возьми, да. — И у тебя наверняка уже есть идеи и даже крутящиеся в голове абзацы. — Всё-то ты во мне понимаешь. Акааши пишет статьи в SCP Foundation — всего лишь баловство, как она сама это называет, но у Бокуто мурашки от её текстов, а иногда и боязнь выключать на ночь свет. Кенма — которая ещё и фанатка игры — когда узнала, весь вечер тогда восторженно на неё таращилась. — Вчера абсолютно ненавязчиво показывала родителям свои рисунки, — у Акааши уголок губ подскакивает в какой-то царапающей усмешке. — Ну типа знаешь — эй, привет, я ваша дочь, я люблю рисовать, это, как бы, одно из кучи моих увлечений, на которые вам плевать. — И как, им понравилось? — Мама покривилась, что рисунки какие-то все мрачные, папа сказал что-то вроде “ну допустим, но что насчёт планов на будущее? Есть какие-то мысли, или одни глупости в голове?” — Да какого чёрта, из-за будущего теперь увлечения и хобби иметь нельзя? И блин, чем им рисование не будущее? — Вообще не вариант, ты что, — Акааши издаёт нервный смешок. — Не, мои родители так-то давно уже за меня решили, это папа просто так спрашивает, какие у меня планы, ну чтобы понять, насколько у меня перекати-поле в башке. А так я для них давно уже хожу с мигающей надписью “юридический” на лбу. — Да юридический из тебя всю волю к жизни высосет. — Ну папе нужно, видимо, чтобы в будущем кто-то ему жопу прикрывал. Хотя удивительно, какая в меня вера, у папы ж так-то все девочки по умолчанию “недалёкие”. — Здорово. — Ага, и вот с ним я живу. — Даже если и планируется будущее — в этом ничего плохого нет, это круто — то кому при этом мешают увлечения? Отвлекают от добиваторства и напряжённого глядения в сторону большой светлой цели? — В моей семье любая деятельность обязательно должна приносить пользу и нацеливаться на будущее, — Акааши вздыхает и задирает голову — переплетение изрезанных лучей ложится паутиной на бледное лицо. — Какие-то интересы и развлечения просто для души — такое понятие для них вообще не существует. Только, знаешь, какой-нибудь общепринятый список досуга — определённые передачи в вечернее время по телику, походы в гости, где меряются достижениями, вылазка в торговый центр, где все друг с другом перегрызутся, ну и папа катается куда-то на гольф или просто на какие-то посиделки с мужиками, папа, естественно, самый разносторонний у нас. Бокуто морщится. Её семья — приют и тепло, дом — действительно дом, родители — как дуэт комиков, хохот до слёз почти каждый ужин и разговоры по душам, старший брат — отголоски внутреннего апокалипсиса, но всё прошло и отболело, работает сейчас в аниме-индустрии и постоянно дразнит рассказами вроде “твой любимый сейю сегодня при мне выматерился, а потом позвал меня пить кофе, как тебе такой прикол, лошара”. И доверие, и защита, и стены, в которых можно поговорить. А у Акааши просто — дом-тюрьма, дом-осуждение, дом-здесь-твоё-мнение-никого-не-интересует. — От этого всего так хочется блевать, — честно признаётся Бокуто. — У всего должна быть польза, у всего должна быть выгода, дорогая моя, — Акааши улыбается так, что от стекольной крошки под языком и то не будет так больно. — Волейбол мне разрешили лишь из-за уважительного кивка спорту, ну и потому что команда у нас не в заднице где-то болтается. Про SCP вообще молчу, начну объяснять, что это и зачем — сразу решат, что я в какой-то секте. — На секту как раз больше похожа твоя семья. — Ох да, и тоже оттуда хрен вырвешься. — Они ж тебя просто доконают, если не перестанут давить и морально уничтожать. — Ну, значит, вот такое у меня будущее. — Да это мерзотно всё, Акааши, ты не заслуживаешь такого ублюдского отношения. — Да плевать, боже мой, мне так плевать. Акааши — напускное “чёрт с ним”, Акааши — я всё чаще думаю, что моей маме лучше было бы оказаться бесплодной, Акааши — я неделю не слезаю с обезбола, потому что разговоры с отцом равносильны битью головой о каменную стену, Акааши — я засыпаю почти под утро, чтобы увидеть призрачные поезда, а днём заглядываюсь на несущиеся настоящие, Акааши — я сегодня заболтаю своё “не в порядке”. Акааши улыбается натянуто, как будто для фотографии, которую она потом изорвёт и сожжёт клочки, смотрит куда-то вне, по маршруту божьих коровок, улетающих в неизвестность. Бокуто молчит, затылком на её коленях и глазами в её фальшивое, и ждёт, когда по фасаду пойдут трещины. — Ты же знаешь, что при мне ты можешь не притворяться? У Акааши улыбка даёт сбой. Она наклоняет голову, смотрит на Бокуто недоумевающе, приподнимает бровь и пытается скептично усмехнуться. Отворачивается, пытается отмолчаться и до конца отыграть внешнее спокойствие. А потом губа нижняя предательски дрожит, и застеклённая пелена прорывается с громким всхлипом. Она ведь весь день держалась, а тут будто споткнулась, будто подножку поставили — мол, упади, но только мне в руки. Акааши плачет — беззвучно, выдохи только судорожные и шмыгающий нос, жмурится и не знает, куда деть заплаканное лицо. Не своя слеза падает рядом с глазом и стекает к виску — господи, как киношно, как красиво, как нечестно. Бокуто тянет руку, касается лица и позволяет щекой вжаться в ладонь. Смотрит неотрывно, ни слова не говорит, просто остаётся своим надёжным и неизменным “рядом”. Кожа под рукой теплеет — солнце сегодня греет совсем слабо, но Бокуто справится и без него.