Не отправленное в осень

— Доедай ты. — Не, давай ты. — Да я сдохну. — Но сначала доешь. — Да ну Да-а-а-йчи-и-и. Дайчи по ту сторону стола смотрит сердито и не менее измученно. Сидит полулёжа, как и Суга, и с ненавистью смотрит на оставшийся в тарелке кусок пиццы. — Ты выбрала большую вместо средней, неси ответственность теперь, — упрекает она Сугу и возмущённо икает. — Кто бы понёс меня, — Суга с кряхтением оглядывается по сторонам и с жалобным видом провожает взглядом проходящую мимо официантку. — Помогите, я провела себя. Она смотрит снова на Дайчи. Та конечно на уступки не пойдёт, и Суга корчит ей страдающее и почти умоляющее лицо. — Да господи ты боже, — Дайчи с трудом приподнимается и лезет в сумку. — Наша жадность нас же и наказала. Она забирает с тарелки чёртов кусок и заворачивает его в кулёк. Суга со своего места икает в изумлении. — А вдруг кто увидит. — Я ж не ворую этот кусок, в чём проблема? — Некрасиво. — Мы заплатили за эту пиццу, какая разница, где мы её доедим? — Дайчи деловито шуршит и прячет завязанный кулёк в сумку. — Это ты сейчас на этот кусок смотреть не можешь, а вечером вспомнишь и заноешь. — Я вот смотрю на тебя сейчас и просто наслаждаюсь. На самом деле, не только сейчас, но Суга тактично молчит. Это особая тема, из-за раздумий над которой она в последнее время ворочается беспокойно по ночам. А ещё на уроке прослушивает учителя. И на тренировках, когда задумывается-засматривается и пропускает мяч. Особая тема — шокирующая теория о том, что Суга по Дайчи уносится и как-то даже чересчур. Они дожидаются счёт, расплачиваются и с пыхтением встают из-за стола, прощаются с сочувствующе улыбающейся официанткой и выходят на крыльцо кривиться выползшему назойливому солнцу. Суга не помнит, когда поймала себя на мысли, что чувствует к Дайчи всё-таки большее. Вроде на одном из матчей, когда после выигранного сета накинулась на Дайчи с поцелуями в горячие щёки. Или как-то раз в раздевалке, когда Суга качнулась почти предобморочно, а Дайчи подхватила, надёжно так и крепко, заглядывала взволнованно в глаза и считывала с бледного запястья пульс. А может, и просто в один из вечеров, когда идти домой было лениво, но отчего-то всё равно радостно, и нравилось разбегаться через силу, хлестать друг друга куртками и задыхаться смехом, а потом на мосту делать усталые селфи на фоне рыжих облаков, которые вот-вот в себя утянет сумеречная чернота. Как-то примерно так утянуло и Сугу — и теперь ловить взгляды и каждый раз удивляться, что вот оно как бывает, когда ёкает. — О чём вы сегодня с Кагеямой шептались? — Дайчи сбавляет шаг, чтобы достать из сумки бутылку и отпить воды. — У связующих свои секретики. — Не обижаешь её? — Да наоборот же забочусь о ней. Кагеяма — угрюмый и затюканный ребёнок, и я стану ей второй матерью. — И что мне ждать на ней раньше — пирсинг или татуировку? — Лучше что-то из этих двух, чем административку за воровство или драку. — Я точно могу доверить тебе это дитё? — Канеш. — Но мне страшно. — Насчёт татуировок кстати — вчера гуглила, больно ли набивать татуху на сиське. — Ай. — И в итоге просто весь вечер смотрела на сиськи. — Да ну блин, реально больно же. — Хочу показать тебе кое-что. Суга тормозит Дайчи за плечо, останавливаясь посреди дороги, оттягивает вниз ворот футболки и демонстрирует Савамуре рисуночек на груди — смешной пучеглазый гусь с топором. — Хорошо, что у меня дома стопка переводных татушек, — Суга гордо выпячивает грудь, чтобы гусь разглядывался получше. — Нравится? Дайчи задумчиво кивает и как-то рассеянно пытается закрутить на бутылке крышечку. Мимо проезжает велосипедист, где-то за переулком проносится и завывает полицейская сирена, со стороны гаражей глухо лает собака. Жизнь не замирает и не стихает, ветер шорохом проскальзывает по краю лица, а Суга посреди улицы показывает Дайчи сиську. — Это тебе, мой капитан, — улыбается Суга, но гуся всё же прячет, потому что начинает мёрзнуть. — Ты перевела гуся на сисечку, чтобы показать только мне? — Дайчи выглядит польщённой. — Мне больше некому. — Я тронута. — Не Асахи же показывать, Асахи боится сисек. — Это после того случая, как ты на неё напрыгнула и распахнула перед ней блузку. — Так а чё она сидела какая-то удручённая. Суга вообще рада, что хотя бы перед своими можно быть самой собой — свои, которые знают, как много прячется за отточенными вежливыми улыбками. Младшие, правда, в первый раз напугались, когда Суга долго и нервно шебуршала по раздевалке, а потом раздражённо вскрикнула “ёбаный рот этого спортзала, блять, куда я просрала свой браслетик?”, словила строгий взгляд Дайчи, оглядела застывших первогодок, бросила не особо виноватое “сорямба, капитан” и продолжила поиски. Суга, по сути, в этом вся и есть — сорямба, ребята — и с разбега бы головой в стекло. Или прыжком с моста. Или битой по витрине под вопли истеричной сигнализации. И всё с улыбкой, конечно же. А то куда без неё. — Я не буду сегодня шевелиться вообще, — заявляет Дайчи, всё ещё страдая от объедания. — Ты будешь весь день думать о моём гусе, — заклинает Суга, и Дайчи даже не спорит. Но вечером они всё же шевелятся и играют в мяч через пару домов от дома Дайчи, а после сидят на скамейке с телефоном и ржут с дурацких комиксов, разнося хохот по пустой площадке. Про припасённый кусок пиццы как-то даже забывается. Зато о нём вспоминается через пару дней, когда он тухнет в сумке Дайчи и воняет на всю раздевалку. Суга делает вид, что ни к чему непричастна, спешно переодевается и с невинным видом уходит прочь. — Мне точно не надо с тобой ехать? — Дайчонок, я большая девочка и скатаюсь до Токио сама. Дайчи скрещивает на груди руки и смотрит всё равно недоверчиво. Суга сидит перед ней, закинув ногу на ногу, и беззаботно грызёт семечки. — Серьёзно, ну не потеряюсь я, — убеждает Суга, складывая шелуху от семечек в карман олимпийки. — Тем более со мной девочки будут. — Девочки сами не заблудятся в этом адище? — Ну они часто вроде в Токио ездят. — И наверняка каждый раз теряются. — Ну всяко вместе потеряться веселее. У Суги авантюра — сгонять в Токио на концерт и на следующий день обратно. Сугу в Токио возили пару раз в детстве, остальное были поездки с командой на матчи. А сейчас вот так почти самой, без обязательств и особого расписания, по чужим адресам и с какой-то шальной внутренней свободой. Хочется, конечно, как-нибудь потом и с Дайчи — если та прям захочет сорваться и не против будет затеряться в вечерах несущегося города, в котором им двоим никогда не будет места. — Отписывайся мне, где ты и как ты, — просит Дайчи, для убедительности применяя свой особый серьёзный взгляд. — Без проблем, — Суга пожимает плечом и снова громко хрустит на всю раздевалку семечком. Да, с Дайчи надо будет как-нибудь потом. А сейчас хочется увезти себя чуть подальше, голову под другой ветер и неторопливым шагом по незнакомым улицам. Давай-ка устроим между нами расстояние — чтобы я узнала, как мне по тебе скучается. Суга со своими попутчицами договаривается встретиться на станции, пытается отыскать их взглядом в толпе, отправляет обеим сообщение, оповещая, что уже на месте, получает от них двоих одинаковое “ща” и ждёт. Суга замечает их ещё издалека — по росту и по цветам волос — и немного не понимает, почему попутчиков стало больше, потому что Матсукаву с Ханамаки сопровождает какой-то дед. Суга терпеливо наблюдает, как дед даёт девочкам какие-то напутствия, грозит пальцем и вскоре отцепляется, уходя прочь, а сами девочки с важным и просвещённым видом идут в сторону Суги. — Какой-то дед подарил нам амулеты, чтобы в проклятом Токио нас не оставляла удача, — объясняет Матсукава, и обе одновременно показывают браслеты из коричнево-синих бусин. — Так а у меня нет амулета, я буду приносить вам неудачу, — готовит к плохому Суга. — Просто не отходи от меня никуда, — Ханамаки берёт руку Суги, подносит к своей и на оба запястья натягивает браслет-оберег. Суга с интересом разглядывает сцепленные руки. Ханамаки приподнимает ей прядь, под которой прячется проколотая бровь. — Здорово, мы такая команда пирсинга, — Ханамаки выпячивает проколотую колечком нижнюю губу. Суга оглядывает Матсукаву и из проколотого видит только уши. — А у Матсукавы кроме ушей ещё что-то проколото? — Сосок, — невозмутимо и даже как-то строго отвечает Ханамаки. Суга в неверии выпучивает глаза и ждёт от Матсукавы опровержений — но та стоит с таким же каменным лицом. И хер их обеих поймёшь, врут или правда. Поезд тем временем катится к платформе торопливой змейкой, и Суга сжимает лямку рюкзака в дурящем предвкушении приключений. — Мы кстати не против, если ты будешь нас контролировать, — между делом сообщает Ханамаки. — Потому что мы так-то две идиотки, которые легко могут попасть в беду. Суга удивлена тем, что ей готовы довериться, и прыскает. — Дорогие мои, я вас умоляю — девочка, которая меня контролирует, осталась дома, так что я в беду вместе с вами. Ханамаки с Матсукавой ликующе хрюкают, и все трое заходят в подъехавший вагон. Суга плюхается на своё место и отписывается Дайчи, что села на поезд. Дайчи желает счастливо доехать и шлёт эмоджи паровозика и звёздочки. Суга улыбается в экран — счастливо поехала она уже давно. — Пиздец как рада быть живой. Суга соглашается кивком и хрустит заворожённо крекерами. Они с Ханамаки сидят на скамейке перед кафе — в самом кафе оказалось слишком людно и шумно, и вся троица фукнула и не пожелала там оставаться, и только Матсукава попросила подождать её снаружи, пока она сгоняет в туалет. Концерт всё ещё звучит в голове отголосками, единением с толпой и остаточными ритмами, и город разливается огнями, сшивается гулом незримых самолётов и песнями из окон проезжающих мимо машин. — Вы с Матсукавой будете через год сюда переезжать? — Да вроде планируем, но пока хер его, — Ханамаки вытаскивает из пачки по чипсинке и разглядывает каждую на свету фонаря, проверяя перед отправкой в рот окрашенность специями. — Страхово, конечно, и скорее даже не ради учёбы поедем, а просто с голой жопой под мостом сидеть, но блин — Маттсун скажет типа “погнали на Марс, в пизду это всё”, а я отвечу “да без проблем, зай”. Как-то так. Суга не знает пока, но представляет, как это здорово — пусть и без цели, без выстроенного по пунктикам будущего, но вместе. — Это классно, что вы не собираетесь разбегаться. — Так а куда я без неё? — Ханамаки замирает как-то даже испуганно, будто представила это самое “без неё” и теперь в ужасе. — Не-е, я загнулась бы. Суга прикидывает в голове, загнулась ли бы она без кого-то. И она не против поехать с кем-то-за кем-то-к кому-то-ради кого-то, Суга вообще не против к кому-то привязаться. Просто вот бы ради шутки, вот бы ради уморительного такого прикола — кто-нибудь привязался бы в ответ. Из туалета наконец-то возвращается Матсукава — Ханамаки поглядывает на неё немного недоумевающе. — Там что, очередь была или ты подралась с кем-то? — Там в туалете девочка плакала после концерта, ну типа эмоции, нежелание после самого счастливого момента в жизни возвращаться обратно в серую ненавистную повседневность, ну вы поняли, — Матсукава угощается чипсами из пачки Ханамаки. — Я с ней разговаривала, обсуждала концерт и подбадривала, а на прощание подарила ей брелок. — С Шуки?! — Ханамаки подпрыгивает на скамейке, оглядывая опустевшую сумку Матсукавы. — Ты отдала брелок с Шуки незнакомой девочке, просто чтобы утешить? Ты святая или ебанутая? — Ну она плакала, Макки. — Ты чудо, и я подарю тебе новый брелок, — обещает Ханамаки и делится с такой благородной Матсукавой чипсами. Суга смотрит на них и хочет хныкать. От них теплом так и тянет, обнимает и зацеловывает в щёки. — Спасибо вам, что согласились со мной потусить, — совсем скатывается она в сентиментальность. — Это тебе спасибо, а то обычно от нас все шарахаются, — хрустят ей в ответ Макки и Маттсун, тоже словив порыв искренности. После хохота наперебой и съеденной вкусной гадости они собираются расходиться по своим ночёвкам. Суга задирает голову, чтобы ветер путал пепел волос, и город рубцами многоэтажек такой высвеченный и манящий. И такой неродной. — Блин, я дура и забыла, — Суга неловко улыбается и виновато шипит. — Почему вы идёте к Акааши? Вы с ней прям дружите? Или просто она единственная, кто согласилась вас подобрать? Ханамаки мрачнеет и переглядывается с Матсукавой, затем кладёт руку Суге на плечо, готовя к правде. — Акааши, — ровным тоном говорит она. Суга неуверенно кивает. — Матсукава. Суга кивает снова, уже чуть увереннее. — Двоюродные сёстры. — А, — Суга кивает ещё пару раз для закрепления информации и хватается за голову. — Бли-и-ин, точно, у меня из головы совсем вылетело. — Она и тебе так-то будет рада, так что можешь пойти с нами, — Матсукава всё ещё уговаривает не разделяться. — Не-не, я к Яку, у нас договорённость и план мероприятий, — успокаивает Суга, чтобы не думали, что она брошенная и несчастная. В плане так-то нет ничего грандиозного — просто о чём-то разговаривать и ворчать сегодня, а завтра просто где-то шляться и много есть. И оттого он так хорош. Девочки доезжают с Сугой до её станции, сто раз повторяют, что от метро до дома Яку идти пять минут, пусть не боится, благословляют и на всякий случай перекрещивают, поют вслед и с танцами в окне едут дальше до своей пересадки. Токийское метро проклято, а Суге уже вовсю пишет Яку, тревожась, не потерялась ли она. Суга по указателям отыскивает выход в город и на ходу пишет, что уже мчится. В спокойных тихих стенах Суга потоком шлёт Дайчи сообщения-отчёты о концерте, о прогулке и о том, как она добиралась. Дайчи на том конце кое-как вклинивается между криками и комментирует, не успевает иногда печатать и просто шлёт эмоджи испуганной обезьянки. я так рада, что ты съездила и увидела своих ребяток на сцене в живую, сижу улыбаюсь вся, читая твои счастливые оры а ещё ты пережила метро, ты уже покорила этот город скажи дайчонок что тебе привезти из токио ( ͡° ͜ʖ ͡°) привези себя целую я тебя тоже и невредимую а чмокаю и обнимаю ( ˘⌣˘) ❤ АХ С сообщений Дайчи прилетает чуть ли не мультяшными стрелами в сердечко, и Суга думает, что вот это оно и есть — когда скучаешь не просто с желанием поскорее увидеть, а чтобы потом не отпускать и самой не теряться больше никогда. Савамуру хочется себе на всю жизнь, и Суге с таких мыслей немного страшно. В комнату заглядывает Яку и загадочно прищуривается. — Будешь орешки? — Погрызть типа? — Не, со сгущёнкой такие, печеньковые, — Яку пальцами показывает размер орешка. — Я наделала к твоему приходу. — А ты в курсе, что ты лучше всех? — Суга улыбается обожанием и поднимается с расстеленного для неё футона. — Обойдёмся без очевидных замечаний, — отмахивается Яку и ведёт Сугу на кухню. Суга думает, что к Яку можно завалиться вот просто всегда — в пулях или в крови от натёртых балеток, шебутной-развесёлой или воющей с петлёй на шее, скрываясь от погони или от дождя. И Яку всегда примет, оботрёт сырую голову полотенцем, заштопает или обклеит пластырями, завернёт в плед и с ворчанием уйдёт ставить чайник. Суга за ночь так и не ложится — разговаривает с Яку на кухне обо всём на свете и всё подтаскивает из её пачки сигареты, где-то в шесть утра всё-таки заваливается поспать до обеда, гуляет с Яку до вечера и уезжает обратно в Сендай. И впервые едет куда-то с чувством, что возвращается к кому-то. Это странно, на самом деле. Суга просто приезжает домой, в родной город и в привычные стены. А чувство, что вернулась на руины. Уже не совсем вечер, но ещё и не ночь, город снаружи тот же, что и всегда, оседает тьмой на окна и обещает ливень после полуночи, а кажется, что всё подменено и искажено, что углы у комнат не те и перепутаны повороты улиц, и что-то непременно случится, и самолёт в темноте не отыщет аэродром и влетит в её дом. Суга ещё на вокзале написала Дайчи, что приедет к себе и завалится спать. А сама теперь сидит сгорбленно на скрипучем стуле и не понимает, почему блики от люстры по обоям отдают такой отвратительной желтизной. Какой-то необоснованный и почти панический порыв отстукивает в голове команду бежать прочь. Убедиться, что воздух реален, что дома все на месте, что сама она существует, хоть и с попутанными координатами и оторванной от изначального местоположения. Суга ненавидит порывы. Когда вечером или ближе к ночи думаешь — да я в поезд хоть сейчас и в окна стеклом радужки, и пошло оно всё к чёрту, пусть размазывается километрами и меня больше никак не касается. Или судорожно имя в списке, чтобы решиться наконец на сообщение, которое в голове всё крутилось и сводило с ума. А утром отпускает. А утром из кровати бы просто вылезти. И ничего не меняется, и ни на что не решаешься. И смотришь раз за разом, как стрелка по кругу изучает осточертевший циферблат. Суга стоит перед домом Дайчи ровно в десять вечера — фантомная стрелка обошла круг и впилась под рёбра остриём. Шаги за дверью вроде даже возвращают в реальность. И заодно напоминают, что Суга сдурела припереться так поздно. А потом Дайчи открывает дверь — и сдуреть хочется ещё сильнее. — Ты чего здесь? — Дайчи смотрит встревоженно и выходит на крыльцо, такая уютная в своём вишнёвом худи. — Случилось что-то? Суга не отвечает, потому что сама толком не понимает. Я наслушалась песен о любви, я насмотрелась на влюблённых и не знаю, ничего теперь не знаю. Суга вместо слов обнимает — без рывка и нетерпения, а усталостью и возвращением, отысканным покоем и немой просьбой принять и не прогонять. Дайчи же ни о чём не расспрашивает и обнимает в ответ — и внутренний компас как будто сразу чинится, и самолёт сбавляет высоту на зажжённую полосу огней. Я к тебе привязалась. Давай теперь и ты ко мне. — Побудь здесь со мной. — Да ты дурная что ли, пошли в дом. — Чуть-чуть. — У меня дораяки приготовленные, пошли поедим. — Да-да, сейчас пойдём, но сначала постоим вот так, немножко, — Суга обнимает крепче, чтобы нахлынувшее не ускользнуло, и сама Дайчи не делась никуда, но та и не пытается. Порыв уже не вечер ещё не ночь впервые делится на двоих — Суга надеется, что в этот раз не отпустит к утру.