Не отправленное в осень

— Так ты точно придёшь? Аканэ шипит на брызнувшие рядом с тарелкой капли кофе и тянется за салфеткой. Хираи — бывшая одноклассница — делит ложкой чизкейк, жуёт беззаботно и ждёт ответа. Они столкнулись случайно в торговом центре, обе никуда не торопились и засели в кафешке напротив книжного. Встреча из разряда “не особо хотелось, если честно, но не настолько катастрофично, чтобы выдумывать отмазку для побега”. — Приду, — Аканэ улыбается и протирает стол салфеткой. — Мы в последний раз собирались как будто в прошлой жизни. Хираи кивает и перечисляет ещё людей, которые тоже обещали прийти, и Аканэ даже мысленно не кривится с идеи снова собраться. Накатит ностальгия, два года сбросит как тени с подоконника в полдень, и как-то забудется, что дороги давно у всех разные, и завтра не встретит стенами класса, которые всё ещё можно называть своими. — Тенма кстати будет тоже. Чашка замирает у губ — мимолётно, даже на прострел не похоже. Так, всего лишь лёгкий укол под рёбра, обрывки ассоциаций в голову, и на языке горчит ещё до глотка. Не совсем ещё плевать, но и жить в принципе можно. — А она не в Токио разве? — Аканэ с невозмутимым видом отпивает кофе. — Не-а, я с ней списывалась пару дней назад, здесь она сейчас, — голос одноклассницы на пару мгновений глушится белым шумом, и из помех складывается ухмылка — правый уголок губ тянется вверх больше — мигает перед глазами двадцать пятым кадром и распадается на пиксели. Надо же, была ведь возможность случайно столкнуться где-то в городе — интересно, от пересечённых взглядов ошпарило бы сильнее, чем от всего лишь упоминания? — Мы год посиделок не устраивали, так что почему бы и нет, — реальность сшивается и стягивается обратно, голос Хираи, по громкоговорителю говорят что-то про скидки и праздничную акцию в обувном, у кого-то за соседним столиком звонит телефон. Мир продолжает вертеться и звучать, и город остался на месте, хоть и знаешь теперь, что везде можешь встретить её. — Прекрасная идея, согласна, — Аканэ снова улыбается и ставит чашку на блюдце. По громкой связи передают сводки погоды — Тсукишиме в них мерещится штормовое предупреждение. Посиделки такие их типичные, любимые — музыка на фоне и галдёж голосов, смех раскатами и перекрикивания беззлобные, воспоминания наперебой и ностальгия почти хнычущая, и все уже в сборе, кроме одной. Аканэ слышит сначала её голос — скачущие интонации из прихожей и смех звоном по стенам, стук обуви по полу, пока она разувается, но в висках всё равно стучит громче и надрывнее. Ого, так я действительно вот так сильно её жду. А потом Тенма заходит в комнату — волна приветственных криков, люди поднимаются со своих мест подойти и обнять — и вот то самое пересечение взглядов, которого так хотелось и которое самой себе давно пора было ввести под запрет. — Привет, — Аканэ улыбается — под кожей щёлочь шипит, и на кончики пальцев надрезы гвоздями. — О, привет, ты постриглась! — Тенма улыбается тоже — шире, ярче, иглой в сгиб локтя так чудесно-так здорово. По этому, оказывается, так скучалось. — Да, — Аканэ кивает и цепляет пальцами едва доросшую до плеча прядь. — На следующий день после выпускного. Тенма — чёрные волосы тоже до плеч, только вот теперь локоны и убранная назад заколотая чёлка, а раньше — прямое каре и чёлка чётким порезом по бровям, и глаза из-под неё отблеском лезвия, и прицел зрачков можно словить на себе всего лишь на секунду и потом ещё три не дышать. Сейчас она будто мягче, лишённая углов и острия во взгляде, но Аканэ почему-то уверена — как только Тенма просто ухмыльнётся, всё к чертям полетит прям вот тут же. Они сидят даже не рядом, почти не перекидываются репликами и один раз на чём-то друг другу кивают, и Аканэ думает, что так даже хорошо, так правильно и ей богу безопаснее. Раскачанное и сквозное “два года назад” маячит на фоне чем-то отплывшим и затерявшимся у горизонта — пусть там и остаётся. Где-то уже в середине разморённого вечера в кармане гудит телефон, и Аканэ уходит от шума в соседнюю комнату — звонит одногруппница по поводу разобранных докладов, просит поменяться темой, потому что у них ещё с тремя девочками темы тогда будут по одному блоку и так будет удобнее. Аканэ слушает едва и улавливает краем сознания, двигает по подоконнику какие-то статуэтки, хмурится в окно и наблюдает, как слегка дрожат огни по ту сторону стекла. — Блин, да забирайте мою тему без проблем, — Аканэ машет рукой и едва не роняет какую-то фигурку-икебану, хрюкает испуганно и сама с себя хихикает. — Да не пьяная я, боже. Да конечно. Ага, сто раз. Ой отстань. Фу. Ладно, до понедельника, пока. Она выключает телефон, разворачивается и видит ждущую в дверях Тенму — улыбка пьянящим маревом, столкновение комет, все системы дают сбой и киношно разрываются в панических сиренах. — Приветик ещё раз, — Тенма с сияющим видом показывает и кое-как удерживает две бутылки и два стакана. — Как насчёт уединённых посиделок в приятной компании чудесной меня? Аканэ прячет телефон в карман джинсов и задумчиво хмыкает. — Ставь всё это быстрее на стол, пока не уронила, господи. Тенма спешит к столу почти вприпрыжку, расставляет всё притащенное и из капюшона ещё вываливает пачку кукурузных палочек, скидывает толстовку и набрасывает на подлокотник разложенного дивана, остаётся в чёрном топе и в камуфляжных штанах — от кого ты собралась прятаться, боже. Аканэ садится рядом — в спине какой-то дурацкий стержень, не расслабиться и не сгорбиться. Как будто к затылку приставили пистолет, и у Аканэ вежливый вопрос, почему не стреляют. — У тебя всё хорошо? — спрашивает вдруг Тенма, пока разбавляет коньяк колой. — А то в этих суматошных вечеринках вечно не понять, что там человек у себя прячет. — Ну так в этом и суть вечеринок, разве нет? — усмехается Аканэ и забирает свой стакан. — Но я в порядке, пожалуй. Она вроде даже и не врёт. Жизнь размеренная и по расписанию, не выходящая за рамки рутина и внутренний штиль — не потому что нечем тревожиться, а потому что уже отшумело и вымерло, и обломки кораблей пикируют на дно, пока с поверхности никто не видит. У Тенмы прорезается ухмылка — правый уголок всё так же сильнее тянется вверх. — Ну да, знаю я твои “в порядке”. После которых стоять и слушать за дверью твои всхлипы. Удалившееся “два года назад” вскидывается на волнах от первого прострела — здорово, Тенма, а сделай так ещё раз. И да, Аканэ помнит — лампы в раздевалке тусклые, оранжевым по стемневшим к вечеру стенам, и плачешь просто от бессилия, плачешь и всё равно знаешь, что у двери стоят и вслушиваются, не решаясь потревожить. А потом всё же проскальзывают, молча забирают свою сумку и так же беззвучно уходят. На кой чёрт ты это не забываешь, скажи мне. — Так говоришь, как будто прям знаешь меня или типа того, — у Аканэ голос неприятно саднит, и она разбавляет глотком. — Ну, мы учились в одном классе, были в одной команде… — Тенма пожимает плечами. — Полагаю, я могу говорить, что знаю тебя. Ну да, конечно. Только вот Аканэ знает её тоже. И помнит тоже разное — как улыбки меняются на стиснутые зубы, как в адрес тренера срываются маты, как самоконтроль разлетается по полу ошмётками, как Тенма замахивается — не ударом по мячу, а кулаком в стену — и Аканэ успевает перехватить и сжать запястье, держит молча хваткой и взглядом, пока у Тенмы губы дрожат узкой полосой, вдох через один спотыкается, и из-под отросшей чёлки стреляет отчуждённое и презрительное, кожу почти сдирает это ледяное-зелёное. Система “давай немножко выйдем из строя - пока никто не видит - а мы друг другу всё равно не считаемся”, принцип “в раздевалке вечером будто другая атмосфера, какая-то щемящая и откровенная, ну ты понимаешь”, отмазка “мы тут не в доверие играем, а просто ты единственная до сих пор не ушла, и именно при тебе меня сломало” — ах да, мы как-то и правда будто связаны. — Ты сама-то как? — Аканэ отставляет стакан на стол и скрещивает руки. — Вроде не скажешь, что ты прям примерная студентка. — М-м-м, универ был ошибкой, как и я сама, — Тенма откидывается на подлокотник дивана и подтягивает к себе ноги. — Не ну… Я там появляюсь, конечно. Но на лекциях обычно хочется, чтобы надо мной лампа рванула и влетела мне осколками в затылок, ха. — Так а на кого ты учишься? — Какое-то ебанутое название у факультета, я не помню его наизусть, — Тенма фыркает и тянется за бутылкой. — Ты такой бардак, — умилённо улыбается Аканэ. — Ничуть не изменилась я, да? И да и нет. Старые углы будто вросли внутрь, проблемы прошлого выцвели и потеряли очертания, но Тенма вне сомнения нацепляла на себя новые, запутавшись сильнее и растеряв все направления, и за два года только ещё больше рассорилась с самой собой. Аканэ слышала, что у Тенмы в Токио парень — какой-то гитарист, то ли был, то ли есть до сих пор. С этого как-то жжёт неприятно, будто Тенма — чья-то и есть у кого-то. Хотя на деле её нет даже у себя самой. Кто-то за стенкой включает lost on you — шикарная ирония, прям расцеловать бы вас там всех пулей в лоб за такое. Аканэ так-то и не понимает толком, почему они сидят тут вообще наедине, и причина в покосившемся от выпитого сознании так и не всплывает. — Скажи мне, что всё это время любила ты меня всё-таки больше, чем ненавидела, — зачем-то подпевает Тенма и улыбается — так ведь смешно, так ведь весело. Аканэ думает, что надо бы окно открыть — воздуха холодного напустить и выйти самой, чтобы не мешаться. — Помнишь, как в раздевалке я тебе носокровью заляпала шорты? Ой да, Аканэ помнит. И как её дурную разлохмаченную голову укладывала себе на колени и раздражённо шипела, гладила по выпрямленным волосам и смаргивала странную секундную мысль свернуть ей шею. — Помню. Ты всё ныла, что сейчас умрёшь. — Вот как же жалко, что я не. Какие вообще к чертям два года? По ощущениям недели две прошло от силы. И на языке шипит, и к недосказанным репликам так и не придумались продолжения. — Так выпьем же за то, что ещё не всё потеряно, — Тенма протягивает к Аканэ свой стакан, чтобы чокнуться. Аканэ подносит свой — звон глухой и какой-то режущий, как свет люстры с покачивающегося потолка, как ухмылка с обещанием придушить, как только погаснет свет. Тенма достаёт из кармана толстовки сигареты, встаёт и прикрывает дверь, раздумывает с секунду и поворачивает замок, возвращается на диван и пододвигает к себе прозрачную пепельницу — раз стоит тут, значит курить можно, пошли вы все. Тенме шло с прямой чёлкой и с волосами будто выглаженными, но без чёлки и с завитками ей так очаровательно, и она скорее всего только так теперь и ходит, и кто-то наверняка сказал ей, что любит её кудряшки. Кто посмел — раньше, чем я? — Вот скажи мне, — Тенма щёлкает зажигалкой, затягивается и выдыхает в потолок дым. — Насколько сильно ты в школе меня терпеть не могла? Аканэ такого прямого вопроса не ожидает, морщится немного растерянно и замолкает. Хочет спросить да с чего ты взяла. Хочет сказать ты навыдумывала себе каких-то глупостей. Хочет признаться я думала о тебе до нездорового много ты даже не знаешь ты просто не представляешь. Аканэ отвечает: — Иногда я представляла, как ты во время матча спотыкаешься и падаешь, разбивая голову. Тенма круглит глаза, задумывается на пару секунд и понимающе кивает. Аканэ мимолётно думает, что после таких кивков обычно вытаскивают пистолет и стреляют в лоб почти не глядя. Потом я плакала ночами, потому что на самом деле не хотела, не хотела никогда желать тебе ничего плохого. — Ты же понимаешь, что это всё равно ну… — Тенма помогает себе непонятными жестами. — Всего-о-о лишь школьная команда. И да-да, в то время всё это было как смысл жизни, близко к сердцу-душе и всё такое, но мы же… Не должны всё равно становиться друг другу врагами, верно? — Мы и не стали. Тенма хмурится как-то по-детски и будто обиженно, явно внутренне запутавшись. мы не стали врагами из-за положения в команде, блять. дело в отдалённости, которое даже не в километрах меряется и чувствуется даже сейчас, хоть мы и на расстоянии дрожащей вытянутой. дело в тебе — в эмоционально нестабильной идиотке, в твоей придури, в твоих заёбах, в твоём вечном стремлении исчезнуть с радаров и спрятаться в каком-то подполье, в потребности куда-то мчаться, убегать и не оборачиваться, как будто так пропадёт застывший на тебе прицел. дело во мне — которая всегда будет оставаться позади. не догонит, не впишется, не зазвучит в унисон. мне с тобой всегда будет не по пути — и вот это я в нас так сильно ненавижу. — Так что там с универом? — Аканэ всё-таки забирается подальше на диван, устав сидеть подбитой шарнирной куклой. — Почему так невыносимо всё? — Потому что не моё, — Тенма задумчиво разглядывает покачивающееся содержимое стакана. — Не моё здание, не моё эхо в аудиториях, не мои люди. Я сама не моя и не знаю, когда сама себе найдусь. Повисает пауза, разбавленная голосами и музыкой из соседней комнаты. Аканэ смотрит на Тенму спокойно, без сочувствия и какого-то стремления помочь — уж точно не я тебя буду находить, прости. — Ну хоть что-то же должно быть хорошее? Может, с одногруппниками повезло? — Одногруппники в основном дурацкие, одногруппницы какие-то чересчур дружелюбные — тоже как повод по-быстрому свалить. — Как можно быть чересчур дружелюбными? — До, блять, тошноты. — Ну девочки же по умолчанию друг к другу тянутся. — По умолчанию к нам тянется только хуета, — Тенма ковыряет и без того облезлый край стола. — Ты ещё скажи, что все девочки по умолчанию хорошие только потому, что они девочки, боже, я так устала от подобной блаженной поеботы. Аканэ не сдерживает улыбки. Колючее и неприкаянное во всей красе — вот оно, знакомое и родное, подползти и притянуть к себе, уронив головой на грудь. — Не вписываешься ты в нынешние представления мира во всём мире. — Да бля-я-ять, нет никакого мира, ты смеёшься что ли, ты посмотри вокруг, — Тенма звякает стаканом об стол и елозит окурком по дну пепельницы. — Мы нихуя не стали лучше. Нихуя ни стали внимательнее друг к другу и мудрее, по-прежнему делимся на своих и чужих, и чужие сразу могут пройти на хуй, а своих мы ещё потерпим, — Тенма вытягивает из пачки новую сигарету. — И никто из нас не достиг просветления раньше других, но дохуя уверенных набралось, которые именно просветлёнными себя и считают, уча нас, наивных уебанов, жизни и попутно яростно надрачивая на собственное мнимое превосходство. Добавь к этому сверху повальное соревнование в цинизме и осуждении, ведь все же так прям боятся показаться сентиментальными и сопливыми. Она вновь закуривает — пафос в миниатюре и диванная задымлённая драма на пересечении чужих стен, обои в квадратик и потолок в мелких трещинах. — И вот мы наконец-то достигли равенства, Аканэ-чан. Теперь мразями стали все. Аканэ подытоживает кивком. Не со всем, может, согласным, но понимающим точно. — Я, оказывается, так скучала по твоей мрачной философии. — Ой да боже мой, — Тенма кривится и стряхивает пепел. — Просто говорю, как есть. Они сидят в тишине, после чего Тенма докуривает, тушит окурок в пепельнице, встаёт с дивана и идёт приоткрыть окно, потом хлопает по выключателю, погружая комнату в полумрак. — Глаза устали, — поясняет она. Плюхается обратно на диван, ползёт до стенки и устраивается на подушках. — Ложись, чё ты. Аканэ выцепляет её глазами из темноты — по лицу мажет то ли лунный свет, то ли электрический, из заколотой чёлки выбилась вьющаяся прядь, выражение само спокойное и выжидающее — не “иди ко мне, не бойся, не буду я тебя убивать”, а “быстрее уже подползай, ты ж сама этого и хочешь”. Аканэ втягивает носом ещё не выветрившийся дым, подбирается ближе и ложится рядом, соприкасаясь плечами. За стенкой уже не так шумно, где-то в отдалении стучит входная дверь, кто-то уходит или откуда-то возвращается, голоса захлёбываются смехом, там хорошо, весело, а здесь — затишье вакуумное, в окно звуки с улицы, протяжная сирена где-то далеко, за домами или вообще за городом. И тоже хорошо. Аканэ следит краем глаза, как проползшая под дверью полоска света перекрывается чьими-то тенями. Тенма пододвигается к ней теснее, касается осторожно щеки, медленно поворачивает лицом к себе и целует. Странное. Туман густой в голове и щекотка мурашек на шее. Аканэ закрывает глаза, чтобы позже снова открыть и нырнуть в пристальное задымлённое-зелёное. — Я думала, мы просто душевно посидим выпьем, а это всего лишь был план завалить меня на диван. — Просто я подумала, вдруг у нас традиция — пить и потом целоваться. Они поцеловались на выпускном — так, на порыве дурном и на обоюдной вымученности, с глупыми перед этим улыбками и со сбитым пульсом после. Аканэ тогда и не осознала сразу, что вот оно — случилось. А позже смотрела, как Тенма вот так же беззаботно целовала ещё троих одноклассниц. — А правда, что в Токио у тебя был какой-то гитарист? — вопрос вылетает как-то сам и наверняка зря. — О да-а, — Тенма мечтательно улыбается. — Но только я его бросила. Ради клавишницы. — Ого, а с ней как? — Не сложилось, — Тенма грустно выпячивает губу. — Драма и печаль. Пусть смотрит теперь на чёрные клавиши и думает в этот момент обо мне. О да, такое Тенма умеет провернуть. Вплестись и врасти в голову ассоциациями совершенно порой надуманными, чёрным маревом на глаза перед сном, чёрным текстом всего неотправленного, чёрными пометками куда-то в подкорку, чтобы никогда больше не. Тенма снова её целует, и все пометки перечёркивают сами себя. Аканэ вцепляется в её плечо, хотя хочется себе в горло. — Тенма… — А дай-ка мне свой телефон, — Тенма вдруг подскакивает и садится на диван. — Зачем? — Аканэ непонимающе морщится и приподнимается на локте. — Ну надо, дай. Аканэ всё ещё теряется в недоумении. Тенма вздыхает и сама вытаскивает телефон из её кармана. — Добавлю тебе в контакты свой номер, а то чё мы так, теряемся как-то. Аканэ прищуривается на неё смазанной хмельной сонливостью, трётся о подушку затылком и кривит губы. — А зачем нам не теряться? Тенма не отвечает, сохраняет контакт и кладёт телефон обратно в чужой карман, убирает за ухо волосы и нависает сверху опять целоваться. На выпускном кстати тоже не сложилось — это не был поцелуй из разряда тех самых сказочных, после которых рука в руке и предложение попробовать пойти по жизни не расцепляясь. Остаток вечера они и не разговаривали толком, а потом один из уже бывших одноклассников собрался уезжать на мотоцикле, и Тенма уже усаживалась сзади, деловито надевая шлем, а потом ликующе визжала, когда мотоцикл завёлся и рванул с места. Аканэ тогда смотрела из окна им вслед и прикидывала, как ей сейчас чувствуется — по шкале от “плевать” до “вот бы сейчас протаранить головой асфальт”. Два года спустя, и вот они снова — делают то, что ни для кого из них ничего не изменит. Но Аканэ всё равно отвечает, не отпускает и в локоны зарывается пальцами, пока Тенма здесь, в зоне досягаемости и даже отзывается, потому что Тенма всегда — вид со спины, удалённое на расстоянии и никогда из памяти, молчаливое хищное с поднятыми руками у сетки или уносящееся с рёвом мотора в ночи. Смотришь на неё — и в голове длинные гудки, и всегда без ответов. Тенма прерывается, чтобы посмотреть в глаза и спросить: — Почему ты не поехала в Токио? Аканэ усмехается надрывно и гладит её по волосам. — Токио не был в планах. — Хм-м… — Тенма укладывает голову на ей плечо. — Ты такая правильная. Всё по планам, всё продумано. — Я да, я не бардак. — Ты бардак, но организованный, — Тенма улыбается у самого лица — обманчиво ласковый котёнок, который ночью когтями вопьётся в запястья. — Вот бы мне кто подкинул тоже план действий. — Ты бы всё равно его не придерживалась и послала бы всё расписанное к чертям. — Так и есть, — Тенма обречённо вздыхает и кусает Аканэ за ухо. — Я неизлечимый бардак, Аканэ-чан. Аканэ молчаливо соглашается — ты бардак-бардак-бардак, который я бы всё равно не полезла разгребать. Вздыхает только тяжело и не моргает в мигающий штрихами потолок, пока на рубашке расстёгивают пуговицы, выдохи сбитые щекочутся у шеи, волосы путаются, и воздух накаляется просто панически. Аканэ притягивает Тенму к себе — чёрное марево застилает глаза и разливается под кожей. Аканэ просыпается от ввалившегося в незанавешенное окно света и от фантомных обломков потолка на висках. Потягивается под пледом, жмурится и трёт переносицу, тянется вниз к валяющимся на полу джинсам и достаёт из кармана телефон проверить время. Восемь двадцать, непрочитанное сообщение от оператора, утренняя белизна по остывшим за ночь стенам. Тенмы рядом нет. В комнату заглядывает Хираи — заспанная и со смешным торчащим хохолком. — Доброе утро, — улыбается она и давит зевок. — Хотя на хуй я слала такие утра. — Говняное оно, а где Тенма? — Ушла, блин, в шестом часу где-то, я встала как раз воды попить, а она в прихожей обувается вовсю. Стаканчики помыла, мусор собрала, чтобы по пути выкинуть. Шило в заднице по жизни, чё с неё удивляться. Аканэ и не удивляется. Смотрит только устало, ловит озноб даже под пледом и сводит колени. — Кофе будешь? — А, нет, спасибо, я ещё поваляюсь. — Тогда я пошла тоже дальше спать, — Хираи трёт глаза и разворачивается к двери. — В холодильнике если чё сырок там всякий, творог, с которого меня тошнит, пудинг, йогурты тоже бери угощайся. Аканэ на всё кивает с лёгкой улыбкой и смотрит, как медленно прикрывается дверь. Поворачивает голову, смотрит на пустую половину дивана. На оставшуюся на столике вычищенную пепельницу. На сплетённую серым тюль, на повисшую изломами складок штору. Закрывает глаза, чтобы вернулся ускользнувший сон — волосы пахнут чужим сигаретным дымом, и сон сшивается из смазанных обрывочных образов. Когда Аканэ выходит из чужого дома, накрапывает дождь. Зонта с собой нет, и Аканэ просто поднимает воротник куртки, натягивает рукава до пальцев и идёт на станцию. Безлюдными поворотами, сигналами светофора для неё одной, обходя по бордюрам лужи. Вместе с зонтом Аканэ не взяла с собой ещё и наушники, поэтому приходится слушать город — ползущий будто через силу, расчерченный полосами трасс, перебивающий сам себя помехами. Станция набрасывается шумом и встречным потоком, платформа забивается людьми, табло мигают зелёными цифрами и передают погоду, кто-то рядом на кого-то ругается, кто-то кому-то смеётся, кто-то кому-то пытается за раз вывалить всё то, что случилось с ним за год. Чужие лица, чужой галдёж, план на сегодня и завтра, восстановленные сигналы и готовность отвечать на звонки — на место всё встаёт быстро и безболезненно. Аканэ достаёт телефон, отыскивает среди контактов добавленное ночью “тэн-тэн <3”, прокручивает в голове черноту локонов и прострелы утонувших в изумруде зрачков, улыбки в дыму и подрагивающие пальцы, дыхание у самого уха и откликающийся пульс. Аканэ отрывает от экрана взгляд — поезд прибывает тоскливым гудком и раздробленным объявлением по громкой связи, налетает грохочущим вихрем, подцепляя в воздух размётанные волосы. Ветер как с моря порывом, с призрачными брызгами соли — Аканэ даже улыбается. И нажимает на “удалить”.