Не отправленное в осень

Яку вертит во рту сигарету, зажёвывая задумчиво фильтр, хмурится и убирает обратно в пачку. Девчонка смотрит на неё во все глаза — кошачий разрез и подсвеченная зелень радужки. Волосы длинные и распущенные, пепельный растрёпанный в стороны пух — то ли наэлектризованные, то ли сами по себе такие, вот нравится им так. — Ты откуда взялась, Одуванчик? Незнакомка вздрагивает, вжимает плечи и впивается длинными пальцами в свой огромный рюкзак. — Я? Я просто… — голос такой звонкий, даже не вяжется с её внешней зашуганностью. — Я перепутала станции. Или вообще поезд. Яку недоумевающе хмыкает, закидывая пачку в сумку, оглядывает пустую платформу и упирающееся в полосу леса поле, садится рядом и сцепляет на коленях в замок руки. — А куда ты планировала? — Никуда… — Так а как ты перепутала станции, если изначально никакого пункта назначения у тебя не было? — Я не хотела уезжать настолько далеко. — Ты из дома сбегаешь что ли? — Не-ет, — у девчонки глаза мечутся, взгляд скачет за горизонт и обратно на свои руки. — Точнее, не совсем. Просто иногда собираю рюкзак и куда-то еду. А к вечеру всегда возвращаюсь. Яку осматривает подозрительную путешественницу с настороженным прищуром — ни на руках, ни где-то ещё на открытой коже синяков не видно. С виду и не поймёшь, от чего она бежит — от бури в домашних стенах или в собственной голове. И правда какой-то одуванчик — занесло чёрт знает куда неведомыми ураганами, о которых не принято рассказывать сходу первым встречным. — Как зовут тебя? — Яку решает скорее вывести их обеих из статуса безымянных потеряшек. — Я Яку Мэи, да-да, знаю, отстойно звучит. — Хайба Лия. Нормально всё у тебя звучит. — Хм-м. Ты не совсем японка, верно? — Русская наполовину. — О-о-о, здорово, — Яку восхищается искренне, и Лия сразу представляется вот в таком же поле, но в сугробах, и небо над головой воет, и снег по косой. — А по-русски говоришь? — Немного. У меня дома так-то на нём не говорят, но в гости приходит русский дед. — Просто какой-то левый русский дед? — Да нет же, мой дед. — А меня в лагере международном русский мальчик учил русским матам. — Я тоже знаю парочку. Ненамеренно. — Дед любит выругаться? — О да. Яку улыбается и опускает глаза, мазнув взглядом по чужим рукам, — пальцы длинные и тонкие, на ногтях переводные рисунки каких-то цветочков и кошачьих рожиц — засматривается и сравнивает со своими — зелёный слегка облезлый лак с едва отливающими блёстками и котячьи царапины возле костяшек. — Что ж, раз приехала, — Яку хлопает себя по коленкам и встаёт, — то пошли смотреть на овраг. — Что за овраг? — Лия испуганно прижимает к себе рюкзак. Яку умилённо усмехается. — Не тот, в который я собираюсь тебя столкнуть и ограбить, не переживай. Лия молчит и что-то взвешивает в пепельной голове, подтягивает рюкзак с колен и закидывает на спину, поправляет ремни на плечах и поднимается со скамейки — Яку вроде и ожидала, что окажется явно её пониже, но чтобы настолько. Она смотрит на неё снизу вверх, на подхваченный ветром пух волос и в зелень глаз, и хочется на небо фоном созвездия и смотреть всё равно не на них. Со станции они идут по тропе вдоль поля, мимо заброшенной и обросшей цветами машины, до лесного склона и по краю кедрового ряда, хрустом по развороченным шишкам и скрипом подошвы по россыпи мелких камней. — А что ты здесь сама делаешь? — Лия идёт рядом и чуть позади, сжимает лямки рюкзака и глазами горит, как второклашка в своём первом походе. — Живёшь где-то здесь? — Не-а, я тоже из города приехала побродить. И собиралась уже уезжать обратно, вообще-то. Но мне зачем-то нашлась ты. — Не только у тебя порывы уехать куда-то и затеряться, — Яку подбирает красивую ровненькую шишку и на ходу подбрасывает её на ладони. — Пусть и всего лишь до вечера. Лия поднимает с земли веточку — ажурную, будто миниатюрное деревце — смотрит молчаливо на сползшего с ветки ей на руку муравья, позволяя ему нарезать круги вокруг кисти. Спуск к оврагу крутой, стёсанный, почти каньон. Яку на краю прячет шишку в сумку, поддевает носком кроссовка камешек и отправляет в полёт с отскоками по вывернутым корням. — Щас лось придёт, — сообщает она, выжидающе выпрямляясь и пряча в карманы руки. — Какой лось? — недоумевает Лия, невольно сутулясь. — Обычный, — Яку злится мимолётно и рычит у себя в голове — ну ты на корточки ещё присядь, чтобы мы были на равных. — Не знаю, конечно, повезёт ли сегодня. Но сколько тут была — каждый раз его видела. Она не будет объяснять, почему бывает здесь так часто, почему лишь бы подальше от людей, подальше от этажей в небо и поближе к краям — хотелось бы понять самой. — О, фух, не нарушаем традиции, — радуется Яку, заметив показавшиеся из леса рога. — Знакомься, это Слава. Лия хлопает удивлённо белёсыми ресницами — разлохмаченный пух и очарование — смотрит поражённо то на Яку, то на лося. Лось появляется неторопливо и таинственно, проходит под аркой из приваленных друг к другу деревьев и обнюхивает огромной мордой траву. — Почему Слава? — Не знаю, просто нравится имя. Так звали этого пацана из лагеря. — О-о-о, — Лия не сдерживается и тоже скидывает с края камешек. — Что-то особенное значил для тебя этот мальчик? — Пф-ф, нет, господи, я же говорю, нравится имя, а не пацан, — Яку отмахивается и восхищённо смотрит, как лось чешет рога об пень. — Да и хороший он был, и он бы оценил, что в его честь назвали лося. Хороший мальчик Слава — учил русским матам и строчкам из стихов поэта, чью фамилию Яку бессовестно забыла, обожал синонимы к слову “смерть” и уменьшительно-ласкательные. — А моего русского дедушку как раз зовут Слава, — звонко заявляет Лия. — Ого, жуткие совпадения. — А вдруг это один и тот же Слава, ну молодой, а потом дед. — Сколько мне лет, по-твоему, что я с твоим дедом молодым знакома была? — Несколько сотен точно, ты таинственная и взялась будто из ниоткуда, ты вполне можешь оказаться путешественницей во времени. — Ха, ну тогда спасибо. Яку знает, что долголетие ей не светит, и от себя она устанет уже к двадцати. У Яку все года в никуда — дальше будет только хуже. — Ты спускалась вниз когда-нибудь? — Лия бросает с обрыва осторожные взгляды. — Нет, нахер надо, а то свалюсь ещё и ногу сломаю, мне такие приключения не нужны. Яку шебуршит в сумке и достаёт пачку сигарет с зажигалкой. — Будешь? Лия отказывается покачиванием головы, и Яку закуривает одна. Лось поднимает голову, смотрит на замерших на высоте наблюдателей, задумчиво жуёт и снова тычется рогами в пень. Лия смотрит на лося заворожённо, достаёт телефон, делает пару снимков и убирает обратно, и будто подобного она и искала, только ради этого и ехала, хотя в голове не было даже продуманного маршрута. — Я так рада, что оказалась здесь, — признаётся она, впервые сбавляя голосу громкость. Яку отзывается беззвучным “я тоже тебе здесь рада”, поглядывает с изучающим прищуром и отворачивается, чтобы не дышать на неё дымом. И никакого недоумения, настороженности и расспросов — расскажешь сама, если вдруг захочется, если потянет приоткрыть душу за чертой города, где иллюзия свободы и непривязанности к собственной жизни, знакомой незнакомке, с которой связывают какие-то полчаса от силы и общий лось. Но никто не откровенничает — ну и чёрт с ним, думает Яку. Они садятся вдвоём на поезд, едут в пустом вагоне, исполосованном закатными лучами, говорят об озере за горой, про глубину которого все врут, про водопад в скалистой долине, и как прошлым летом по ночам воздух пах дымом. С каждой новой станцией в вагон добавляются люди, а Яку их будто не видит — всем своим нетелесным где-то не здесь, а на отвесных краях и под шум горных ручьёв, и взглядом в кошачьи-суженные, в заострённые на солнце зрачки. Лия выходит раньше, оглядывается в дверях и переступает на шумный перрон, уже по ту сторону поправляет рюкзак, заглядывает в окно и улыбается. Яку улыбается мимолётно в ответ, машет и едет дальше, и нарастающий стук колёс уносит прочь от растворяющегося в толпе силуэта. — Хайба Лия, первогодка, рада с вами со всеми познакомиться! Команда отвечает кивками и приветливыми улыбками — только Кенма хмурится настороженно, а Куроо уже вовсю расцветает сиянием любящей матери. Яку лишь поражённо приоткрывает рот и незаметно усмехается — надо же, так ты ещё и младше. И вот куда тебя в итоге занесло. Команда разбредается по залу, а Яку подходит к ней — высокой до нелепости и со сплетёнными в косу волосами, без собранного наспех рюкзака и без побега от самой себя в доверчиво раскрытых глазах, отзывающейся в памяти теплом и запахом цветов с полей. Лия горбит плечи и смущённо сцепляет пальцы — на ногтях уже другие цветочки и другие мордашки, и всё сотрётся, и ногти обломаются, и руки будут гудеть и стираться в мозоли и ссадины. Мы столько переживём, милая, мы столько с тобой ещё переживём. Яку протягивает ей руку — пальцы в пластырях и россыпь синяков от локтя до запястья — и улыбается. — Ну здравствуй, Одуванчик.