Пташка

Глава 2

Жатва

"Несправедливость всегда оскорбляет наши чувства — разве что она приносит нам прямую выгоду"

Вовенарг Люк де Клапье

(Вовенарг Люк де Клапье - французский писатель, автор многочисленных афоризмов, моралист, мыслитель)

13 июня, XX00 года

Окраина Центрального Города, городок Мьюнхгрест, Средний район, Главная Площадь

Хелен никогда бы в жизни не подумал, что взросление может быть самой болезненной и унизительной частью жизни для любого омеги. Конечно, жизнь омеги и без того унизительна, если так посмотреть, но самое унизительное, что в ней только может быть, ни подчинение альфе только из-за того, что он является представителем сильного пола и ему всё можно, ни выполнение указаний общества, что могут быть настолько отвратительно, что едва ли человек сможет найти в себе силы исполнить то, чего оно желает... Нет, эти причины были более чем пустыми, легкими, и, по большей части, надуманными для романтизма. Была одна вещь, из-за которой омеги ненавидели себя больше всего на свете. Вещь, из-за которой существование становится бессмысленным и отвратительным. Течка. Хелен никогда не думал о том, что течка может быть болезненной. В различных романах она описывается как нечто прекрасное и нежное, как нечто возвышенное, идеальное. Омеги в книгах резко проникаются любовью к альфам, желают понести от них ребёнка и вся их жизнь становится прекрасной, такой, о которой все молодые люди, возраста Хелен, мечтают. Но никакого романтизма в ней не было. Течка - одна из самых унизительных вещей на всём свете и от неё, к сожалению, никуда не деться. Матка внутри омеги сокращается, выделяя смазку, а феромоны любого альфы неприятно бьют в нос, вынуждая желать его всем своим нутром. Естественная потребность становится непередаваемой ношей. И, самое главное, молодые омеги просто-напросто не всегда могут быть готовы к последующей беременности. Приступы течки происходят резко, спонтанно, не оставляя ни шанса на раздумья, ни шанса на подобие способа так или иначе отказаться от соития с альфой. И даже после сцепки опустошенный омега и предположить не может, что понесёт ребёнка. Конечно, им матери* объясняют, что после течки, проведенной с альфой, они забеременеют, но кто в юном возрасте будет слушать своих родителей, желающих для возлюбленного чада только добра, не представляя, как со стороны их слова смотрятся скучно, глупо, совершенно неинтересно и абсурдно. Дети не всегда слушают родителей, даже самые послушные. Так было с Хелен. Он всегда слышал от своей матери, что, когда наступит течка, ему придётся покинуть родной дом и отправиться в другой, совершенно не похожий на тот, в котором он вырос, придётся смирится с другим устоем и с тем, что он более не сможет просто так скрываться в своей комнате до той поры, пока его не позовут. Теперь он должен исполнять свой долг, так же, как мама - должен стирать, убирать, готовить, ублажать своего альфу и, конечно же, рожать ему сильных альфочек, молодых наследников, в которых так те нуждались. Хелен это не льстило, но он должен всё это вытворять, так как рождён омегой. Его мать не справилась со своей задачей (рождением альфы), потому, как казалось юноше, отец её не любил, только бил, постоянно на неё кричал, будучи недовольным её работой. Хелен всегда боялся, что превратится в такого же человека, как его мама. Он, безусловно, любил её, но никогда не понимал, почему их мир устроен именно так. Почему мир омег устроен так? Почему им приходится мириться с тем, что нужно постоянно слушаться тех, кто сильнее и старше тебя, почему приходится подчиняться? Говорить только тогда, когда скажут, делать только то, что скажут... Всё зависит только от альф, но ничего от омег. Молодые всегда возмущаются, не понимая, почему к ним так несправедливы, не понимали, почему не могут делать то, что их хочется и когда хочется. Но с возрастом приходило осознание того, почему так устроен мир и ради чего омеги поддаются альфам. Но Хелен ещё молод - ничего не понимает и не знает, как на самом деле устроен этот мир. Знает только то, что ему рассказали. Знает только то, что должен знать. Не более того. От этого ему становилось противно. Он хотел видеть мир глазами альфы: ходить на работу, добиваться поставленных целей, брать то, что принадлежит ему и только ему. Но в мире омег всё иначе. Противно. Сегодня утром было противнее всего. - Хелен, дорогой, - обратилась к нему мать, садясь рядом на постели, поглаживая по волосам, - тебе лучше, золотой? Конечно, старший омега и без того знал ответ на свой вопрос, но спрашивал чисто из-за любезности, чисто из-за того, что должен спросить и поинтересоваться у единственного ребёнка, как он себя чувствует. Кристи любил сына. Любой родитель так или иначе любит своё дитя. Но это была не та любовь, о которой можно мечтать. Любой ребёнок хочет, чтобы родитель любил его безоговорочно, безвозмездно, но такого не бывает. Всегда есть какой-то повод, какая-то выгода. Даже от чувств, что всегда можно сымитировать, изобразить. - Всё хорошо, мам... - тихо, практически не слышно, произнёс омега, поворачиваясь к чужому лицу, принимая ласку - поглаживая по волосам, по щёчкам-яблочкам, по небольшим бровкам и прочем атрибутам, - Мам, я не хочу сегодня вставать. Можно останусь здесь, мам? Кристи покачал головой. - Сожалею, милый. - омега сам, похоже, был расстроен тем, что его ребёнок так быстро вырос, - Сегодня мы с тобой и папой пойдём на Главную Площадь. Ты же понимаешь, что мы не можем отказать Жатве*, сладкий? Хелен лишь слабо кивнул. Мальчик прекрасно понимал, что Жатве отказывать не принято. Что это даже более чем неприятно - так никто и никогда не поступает, ведь Жатва - последнее святое, что осталось в этом мире. Святое, но в то же время проклятое. Святость и проклятье - смысл Жатвы. Покаяние и грех - и есть сама Жатва. - Славно, милый. - старший омега вновь погладил по волосам юнца, останавливая руку на его макушке, задумываясь о чём-то своём, - Поднимайся, у нас много работы, пока отец не встал. Ты же не хочешь постоянно куда-то спешить под его недовольные крики, верно? Спрашивать, похоже, было не обязательно. Хелен и вправду боялся отца, как и положено ребёнку-омеге, потому одного упоминания о нём было более чем достаточно для того, чтобы тело тут же задрожало от ужаса, а сам юноша подпрыгнул на постели, развеивая последние остатки сна, всё ещё пытающегося затащить его обратно в постель, такую мягкую, нежную, можно сказать идеальную. Проснувшись, юноша, с помощью матери, начал готовиться к Жатве. Конечно, особых денег на пышные наряды у семьи Хелен не было, но всё же хоть что-то скромное и красивое, довольно утонченное и нежное. Главное не обертка, а то, что под ней. На омег это так же распространялось. Главное не то, во что их одевают, а то, насколько хорошо их тело, представленные родителями другому, совершенно незнакомому альфе, что даже не представлял, через какие муки стоило пройти омегам, дабы стать такими, какие они есть. Омеги ходили в церковь, дабы исповедоваться и молиться о прекрасном супруге, что защитит их от всех бед. Так воспитывалось уважение. Омеги ходили в гимназии, дабы изучить грамоту и счёт - это поможет лучше понимать супруга. Так в воспитывалась утонченность. Омеги следили за своим телом, стараясь сделать из себя нечто идеальное, правда это не всегда получалось. В омегах воспитывалось многое, но никто не спрашивал, чего на самом деле те желают. Может, они не хотят ходить в церковь и гимназию, не хотят как-либо совершенствовать свою внешность? Может, они желают совершенно другого? Путешествовать, вести своё маленькое дело... Что-угодно, только не то, что предоставляет судьба. Платье Хелен простое, светлое, такое, какие должны носить набожные омеги - длинные рукава, длинный подол, закрытые плечи и шея, на которой, поверх ткани лежал крест, как и положено таким омегам, как он. Жатва. Самое страшное, что только есть в этом мире. Хелен безумно волновался, пока завязывал шнурки на своих ботинках, стараясь затянуть как можно сильнее, дабы, когда придётся подниматься, не запутаться в шнурочках - опозориться перед всеми и разбить себе нос - не самое приятное, что может произойти, после стольких лет заточения в собственной комнате (если не считать походов в церковь и гимназию, конечно же). - Сегодня хороший день. - ласково говорил Кристи, заканчивая косу сына, заключая его образ, - Думаю, твой будущий муж будет довольно рад, что ему достанется такой славный мальчик, как ты. - Он даже не знает меня! - недовольно фыркнул омега, нахмурившись. - У вас будет вся жизнь, чтобы узнать друг друга - разве это не романтично? - попытался старший приободрить своего сына. Конечно, не особо получилось, но он хотя бы попытался. В ответ на высказывание матери, Хелен снова фыркнул, а после и вовсе вздохнул - расстроен. Он и вправду не хотел идти на эту Жатву, но, к сожалению, как уже говорилось ранее, не смел отказаться от участия в ней и начать брыкаться, будто жадная до свободы кобыла. Нужно было подчиняться, иначе... А что же иначе? Что будет, если он перестанет делать то, что от него требует общество? Что будет, если он перестанет быть таким набожным, таким послушным и идеальным? Вскоре проснулся отец. Он явно, как собственно и всегда, был чем-то рассержен. Ну, скорее всего это было связано с тем, что он, вместо того, чтобы выйти сегодня на работу, идёт на Главную Площадь вместе с двумя своими омегами. Для него это, наверное, пустое времяпровождение, бессмысленное, глупое - он мог в это время зарабатывать деньги, а не слоняться по городу ради Жатвы. Отец кричал. Собственно, как всегда. Пускай не из-за оплошности омег, но всё же было обидно. В особенности было обидно Хелен. Он думал, что хотя бы раз в жизни увидит альфу счастливым, ведь тот, по идее, должен быть счастлив, что, наконец, отделается от сына-омеги, но, похоже, тот надеялся избавиться от него другим способом, менее гуманным. Но, всё же, отце, как всегда, сначала ворчит, а уже потом уже одобряет. Жатва. Самое страшное испытание для Хелен. На площади собралось так много народа, что омеге становилось трудно дышать. Он никогда бы не подумал, что ему придётся когда-либо оказаться в такой толпе, тем более в эпицентре, на обозрение всем. Но такова Жатва. - Не бойся, милый, ничего не случится, просто делай то, что попросит Жрица. - попытался успокоить сына Кристи, но, как и до этого, у него ничего не вышло - тот, кажется, ещё больше начал трястись от страха. Вдохнув воздух полной грудью, Хелен шагнул вперёд - к другим омега, таким же молодым, как и он, стоящим рядом с небольшим выступом, на котором стояли два хрустальных ящика (вот куда уходят пожертвования простого народа церкви - на красивые, дорогие ящики с записочками из позолоченной бумаги!). Хелен неудобно. Он никогда не хотел выделяться и являться предметом всеобщего ликования, если эти странные возгласы из толпы и вправду можно было назвать ликованием. Жрица, приятной внешности молодая женщина, поприветствовала всех собравшихся, а так же юных омежек, и, после какой-то долгой непонятной речи, начала копаться в одном из ящиков, вытаскивая позолоченную записку с именем омеги. - Хелен Ферье! - воскликнула она, поднимая бумажку кверху, будто кто-то мог разглядеть то, что на ней написано. Хелен весь сжался, задрожал, и ощутил, как к горлу подобрался комок из нервов. - Где ты, милый? - обращалась она в сторону омег, среди которых стоял и Хель, - Подойди, милый, не бойся. Вздохнув, Хелен шагнул к женщине на встречу. Та, казалось, ликовала. - Прекрасный цветок, белоснежная лилия, - после, она осмотрела его, чуть прищурившись, - Только пережившее течку невинное дитя. Стоить будет дорого будущему мужу. Вдруг прислужники Жрицы, стоящие рядом с ней, коснулись плеч Хелен, начиная снимать с него одежду - пока не переходя к более грубым действиям. Хель оставалось подчиниться - он не смеет выразить неповиновение. Он оголился перед народом, смотревшим на него, перед Жрицей и другими омегами. Но в этом обществе нечто подобное на Жатве не считалось позорным, наоборот - альфы ещё смогут побороться за обладание этим нежным цветком. Вскоре, Жрица опустила руку в другой ящик, немного пошебуршала, а после достала бумажку, раскрыла её и тут же осталбинела, не смея произнести и слова. - Ома, Герой* Изумрудных Холмов... - громко и чётко произнесла она, поднимая бумажку. Никто не смел сомневаться в правоте Жатвы и Жрицы. Никто не смел начинать торги за тело омеги - если он достался герою, то отнимать его у него - самое последнее дело. Так Хелен достался ни кому-то там, а самому Герою! Конечно, от этого радостнее ему не становилось, зато отце и мать едва ли не святились от счастья - они получать за своего единственного ребёнка только денег, сколько им и присниться не могло! Похоже, именно столько и стоила их любовь.

Сноски:

> Жатва - событие, происходящее едва ли ни каждый день, на Главное Площади любого городка - невинные омеги, после окончания течки, должны достаться (рандомному) альфе, по воле Жатвы. Как только Жрицы вытянет альфу, кто-то другой из толпы зевак может предложить свою кандидатуру и заплатить куда больше, чем только может заплатить избранный, только если это не Герой, конечно же. > Мать - омег унижали и сравнивали с женщинами различными способами - присуживали им женские статусы и заставляли одеваться в женственную одежду. > Герой - один из могущественных титулов, дарующихся довольно редко, да и то за величественные заслуги (спасение родины, например).