Closer to Home (Ближе к дому)

      — Это что, угроза?       Шепард пристально вглядывалась в янтарные глаза Мачеры Перигелий, турианки, террористки и закадычной подруги отца Гарруса Вакариана, ища в них ответы. Не каждый день кто-то давал себе клятву сломать ей шею, даже если это было сделано во имя такого достойного дела, как защита сердца Гарруса.       Турианка так же холодно оглянулась и ответила:        — Это констатация факта, Коммандер Шепард.       Шепард взглянула на Мачеру, оценивая турианку. Она была худой и жилистой, не такой уж и высокой по турианским стандартам, но всё же выше человека, а ещё турианцы славились своей выносливостью. Шепард всё ещё думала, что у неё будет преимущество в драке: в конце концов, она однажды ударила крогана головой. И всё же Мачера, которая должна была знать репутацию Шепард, ничуть не смутилась. Шепард гадала, было ли это напускной бравадой или турианка в красочной накидке была более опасна, чем казалась.       Мачера даже не вздрогнула от взгляда Шепард:       — Вопрос даже не в том, одобряю ли я ваши отношения с Гаррусом. Это зашло за ту точку, где ты можешь всё вернуть обратно. — турианка прижала свои жвала к лицу. — Ты ведь понимаешь это, не так ли?       — Да, Гаррус объяснил мне, что такое «брачная пара».       Мачера кивнула:       — И что?..       Шепард уперла руки в бока: неужели каждый турианец будет пытать её таким образом?       — А Гаррус — моя пара, и я люблю его, — решительно заявила она. — Я бы никогда не захотела порвать с ним отношения. — её глаза сузились. — Даже если кому-то это не нравится.       Мачера запрокинула голову и громко, от души, расхохоталась.       Шепард недоумённо склонила голову набок.       — Хорошо сыграно, Коммандер, хорошо сыграно. — глаза турианки сверкнули. — У отца Гарруса будет полный припадок, ты же знаешь. — её улыбка стала ещё шире. — Хочу фотографию.       Настроение турианки изменилось так быстро, что Шепард осталась ошеломлённой.       — Так ты ничего не имеешь против? — осторожно спросила Шепард.       Лицо Мачеры стало серьёзным, когда она села на край кровати.       — Правду сказать? — спросила она.       Шепард кивнула:        — Я… честно говоря, не совсем понимаю, в чём тут дело, но выбор Гарруса — это его собственный выбор. Я больше беспокоюсь о том, чтобы он не закончил так же, как и я, чем о том, кто… или что… его пара.       Шепард глубоко вздохнула и села рядом с турианкой.       — Я же сказала, что всегда буду рядом, когда он во мне нуждается. Я действительно так думаю. Если я ему всё время нужна, я не против. — она мягко улыбнулась. — Он мне тоже нужен.       Мачера кивнула, хотя всё ещё казалась неубеждённой:       — Я слышала, что люди могут разлюбить друг друга.       — Некоторые так и делают, — тихо сказала Шепард. — Но я никогда не сделаю так. — это была правда. Она прикусила язык, прежде чем успела сказать Мачере, что все, о ком она заботилась, всегда оставляли её первой.       Некоторое время они молча сидели рядом, и Шепард гадала, что же происходит в голове у Мачеры. Если Бастион Вакариан будет такой проблемой, какой она его себе представляла, то она действительно могла бы использовать другого турианца на своей стороне — кого-то, кто мог бы дать интервью Калисе Аль-Джилани и сказать, что межвидовые отношения не имеют большого значения. С другой стороны, её весьма беспокоили смутные намёки Гарруса на криминальное прошлое Мачеры. У Шепард было достаточно проблем с Советом, чтобы публично объединиться с фигурой сомнительной репутации.       — Мачера? — спросила Шепард, удивляясь тому, как громко звучит её голос.       — Что?       — Могу я спросить тебя кое о чём личном?       — Ты можешь попробовать, — осторожно возразила турианка.       — Гаррус сказал мне, что у тебя была какая-то история с турианским сепаратистским движением.       — Да, — ответила она ещё более оборонительным тоном.       — Я действительно мало что об этом знаю, — призналась Шепард. — Я знаю, что турианцы были втянуты в гражданскую войну давным-давно, между внешними колониями и Иерархией, основанной на вашей родной планете Палавен, и что Иерархия победила. И я слышала о том, что не так давно Фацинус сбросил звездолёт на город Валлум на Таэтрусе. Кроме этого… — она беспомощно пожала плечами. — Они дали мне короткие заметки о каждом чужеродном виде, но не углубленную историю.       Мачера криво усмехнулась.       — Урок истории — это то, что ты ищешь?       — Да. Но не совсем. — она глубоко вздохнула, пытаясь чётко сформулировать то, что искала. — Я полагаю, что пытаюсь найти вежливый способ спросить, почему Гаррус так беспокоился о том, что ты находишься в Цитадели. И как, если ты действительно преступница, ты оказалась связана именно с Бастионом Вакарианом.       — Ах, это… — турианка откинулась на спинку кровати, подобрав ноги под цветастый подол своего развевающегося платья-халата. — Тогда позволь мне рассказать тебе одну историю. Но сначала я хотела бы спросить, есть ли у тебя странное, чуждое мне представление обо всех турианцах, как о беспрекословных трутнях, совершенно раболепствующих перед своим начальством вплоть до ног примарха на Палавене?       Шепард фыркнула:        — Я сражалась с достаточным количеством турианских гангстеров, преступников и головорезов, чтобы понимать. У вашего вида есть свои преступники, как и у любого другого.       Мачера улыбнулась.       — Именно так.       — Но ты не производишь впечатление преступницы.       — Мне нравится думать, что это не так, Шепард. Я преданный гражданин своей родины, но не Палавена.       Шепард тоже устроилась поудобнее.       — Так расскажи мне, что происходит.       Турианка развела свои жвала, и Шепард поняла, как на самом деле выглядит улыбка турианца для людей, которые никогда раньше не видели инопланетян — все эти острые зубы были выставлены напоказ. Может быть, именно дикие огоньки в глазах Мачеры заставили Шепард подумать, что та выглядит весьма опасной, хотя она никогда не находила улыбку Гарруса хоть в малейшей степени тревожащей.       — Турианцы — общественные личности, Шепард. Палавен хотел бы, чтобы все поверили, что наши девиантные личности становятся наёмниками и преступниками, в то время как остальные граждане становятся теми раболепными трутнями из популярных стереотипов. И, возможно, когда-то давно это было правдой: основная, доминирующая цивилизация на Палавене и горстка разбойников в пустошах. Но всё изменилось, когда мы начали колонизировать звезды.       — Некоторые планеты — те, к которым легко было добраться с помощью ретранслятора массы, или те, что обладали уникальными особенностями, привлекавшими особый интерес Палавена, — оставались тесно связанными со своей родной планетой. Другие, особенно фермерские колонии на окраинах турианского пространства, в основном игнорировались, пока они своевременно поставляли свою регулярную квоту продукции на родной мир. И по мере того, как сменялись поколения, те, кто родился в колониях, обнаруживали, что их лояльность меняется. Их истинным домом стали их колонии; становились важнее те, с кем они жили и работали, а так же земля, которую приручили, и своя культура, которую они создали.       Колониальный губернатор — так как многие колонии не признавали примарха, пока у них не было определенного количества людей и определенного валового годового продукта — был большой рыбой в маленьком пруду, обладающей большой властью на своей родной планете. Поэтому большинство из них улетали на Палавен, где проводили большую часть своего времени, смазывая бюрократические колёса в попытке быть замеченными и переведёнными на более выгодные должности. Колонии начали назначать своих собственных исполнителей в отсутствие губернаторов. И губернаторы, по большей части, принимали эти назначения, потому что они означали, что местные жители будут при власти и на планете всё в порядке, что давало губернаторам больше времени сидеть на Палавене. Однако вскоре колонисты начали рассматривать своего душеприказчика — который обычно был также вождем племени — как «истинного главу государства», а губернатора — как просто номинальное лицо. И предоставленные на столь долгое время самим себе исполнители стали всё больше и больше вольничать со своим положением, действуя так, как поступил бы любой глава государства. На протяжении многих поколений Палавену было всё равно — пока мы не взяли в свои руки право вести войну.       В то время колонии были, по моему мнению, полностью независимыми нациями, обязанными своей преданностью вождям-исполнителям и своим собственным людям, не имея ничего общего ни с другими колониями, ни с Палавеном. За исключением того, что мы все принадлежали к одному виду. И вот, когда дипломатия и договоры не могли решить: кто имел права на какие луны, космические линии или когда одна колония блокировала доступ другой колонии к ретранслятору массы, или когда одна колония начала подвергать опасности своих соседей, предлагая себя в качестве убежища для батарианских рейдеров и другой нечисти — мы вступили в войну.       Глаза Мачеры сузились.       — Палавен хочет, чтобы ты поверила, что мы всего лишь дикари, убивающие друг друга. Я хотела бы напомнить тебе, что нации с незапамятных времён — как ваши, так и наши — использовали войну для урегулирования конфликтов. Недовольство Палавена состояло в том, что они считали себя единственными, кто имеет право объявить войну, — и это после стольких лет, за которые мы оставались одни. Мы были искренне потрясены, когда начались объединительные войны. Мы думали, что нас давным-давно отпустили одних, а наш губернатор — всего лишь формальность, пережиток ушедшей эпохи.       Мачера остановилась, чтобы перевести дух, и Шепард задумалась над тем, что сказала турианка. Она произнесла слово «мы» так, словно включала себя в эту историю о колониях, сражавшихся сотни лет назад; это многое говорило о взглядах Мачеры на жизнь.       — Я пропущу историю, которую ты можешь скачать с любого сайта библиотеки. Так вот… Палавен по очереди подавлял каждую колонию и натягивал поводья власти. И мы, потомки Палавена, ставшие взрослыми, теперь были вынуждены снова играть роль детей, сидя у ног наших родителей. — она фыркнула. — Некоторые из нас не были сломлены даже поражением. Вместо того, чтобы присягнуть на верность Палавену, мы покинули наши родные миры, решив начать всё заново в новых колониях за пределами Турианского Пространства. Мы надеялись, что нас оставят в покое и мы будем жить так, как нам хочется. Некоторые из нас отправились в то, что теперь называется Инвиктус, другие — в Лионнессу, а мои люди прибыли в мир, который мы называем Солрегит.       — Нам, конечно, не так повезло, чтобы нас оставили в покое. Мы потратили поколения, отвоёвывая фермы у дикой природы, строя дороги, возводя несколько городов. Затем Палавен, постоянно расширяя свой охват, решил помочь себе на этой невостребованной планете. Они изгнали всех, кто не был турианцем, и назначили колониального губернатора. Даже попытались переименовать это место, но, к счастью, наше первоначальное название мы смогли сохранить.       — Это был маленький мир в маленькой системе, лежащий близко к Солнцу системы. На самом деле экватор — это не что иное, как выжженная пустыня. На юге находятся джунгли и столица планеты, а на севере — убежище моего народа — лиственные леса и равнины. А под ним… — челюсть турианки со щелчком захлопнулась. — Под всем этим находится ряд богатых отложений Нулевого Элемента — географическая особенность, о которой мои предки не знали, когда поселились на Солрегите, и это особенность прокляла нас на то, чтобы повторить историю снова.       Шепард подождала, пока Мачера остановится, чтобы собраться с мыслями. Она вспомнила историю, которую ей рассказывали в школе о месте, где она родилась, — Соединенные Штаты Северной Америки. До объединения Штатов они были тремя разными странами, и только одна из них добровольно получила независимость от основавшей её Империи. Двум другим пришлось прибегнуть к войне, чтобы заработать себе свободу, и эти войны всё ещё праздновались каждый год. Если это была традиция, от которой она происходила, могла ли она действительно винить турианцев за то, что они сделали то же самое? С другой стороны, Шепард почти не испытывала чувство национальной привязанности. Возможно, она могла бы сослаться на исторический пример Канады и посоветовать Мачере и её народу терпеливо ждать, пока Иерархия решит отпустить их. Отпустит ли их Иерархия? И если это произойдёт, то будет ли это лучшим решением для Галактики в целом? Что может быть хуже перед лицом Жнецов: Военная Иерархия, ослабленная потерей нескольких колоний, или Военная Иерархия, раздробленная внутренними распрями?       Мачера не стала дожидаться, пока Шепард сформулирует ответ на этот вопрос, и продолжила свой рассказ:       — Руководители города провели собрание и в конце концов решили, что НЭ или нет, но они ценят богатые земли своих родовых ферм и образ жизни, который пришел от их ведения, больше, чем НЭ. Они сказали инопланетянам идти копать в непроходимых лесах, но те отклонили их предложение. — Мачера сложила руки на груди. — Только оказалось, что они не просто предлагали.       — У Иерархии есть закон, позволяющий правительству вернуть собственность, если они чувствуют, что на карту поставлено большее благо Империи. Когда фермеры Солрегита отказались принять это предложение, полиция прибыла, чтобы удалить нас силой. Они пришли за моим народом с парализующими палками; мы встретили их с косами и ружьями, и «восстание Солрегита» началось.       Шепард нахмурилась:       — Горстка фермеров против мощи Турианской Иерархии?       Мачера восприняла этот скептицизм спокойно:       — О, конечно же, они забрали нас с нашей земли — после того, как призвали на помощь военных. Но на этом всё не закончилось. Создание шахты было сопряжено с актами саботажа. Горнодобывающая компания была вынуждена привлекать к работе инопланетян; никто из нас не соглашался на эту работу. А затем саботаж распространился на гарнизоны, оружейные склады, правительственные здания и дома всех, кто сотрудничал с инопланетянами. Чем суровее правительство обращалось с нами, тем больше местные жители понимали, что войны за объединение снова были на нашем пороге, и тем шире распространялась революция. — её глаза горели фанатичной преданностью.       — А какой во всём этом был смысл?       — Ты следила за ходом конфликта на Гарвуге? — спросила Мачера.       Шепард кивнула:        — Следила. Некоторые корпорации надеялись добывать руду на планете, населённой кроганами и ворча. Когда местные жители стали возражать, поэтому между наёмниками горнодобывающих концернов и местными жителями вспыхнуло вооружённое восстание.       — Именно так. И в конечном счёте компании, потеряв слишком много денег своих акционеров в ходе войны, свернули свою деятельность и оставили планету её собственному народу.       Шепард не нравилось то, что число потерянных жизней никак не учитывалось ни в рассказе Мачеры о войне, ни в конфликте Гарвуга. Она понимала, что бывают ситуации, когда у неё нет иного выбора, кроме как убивать или просить своих людей рисковать собственной жизнью рядом с ней. Но она никогда, никогда не будет считать эти ситуации самым лёгким путём и никогда не пойдёт на них исключительно из соображений целесообразности.       — Именно этого мы и хотели добиться. Если бы мы могли сделать так, чтобы это стоило слишком дорого — деньгами, временем, припасами и жизнями — для Иерархии, чтобы удержать Солрегит, возможно, они оставили бы его нам и ушли. — её глаза сузились. — К сожалению, Иерархия — это не бизнес, и у них есть свои ценности. Они чувствовали, что уступить нам — значит подать плохой пример всем другим колониям, мечтающим о независимости. Так что они сражались с нами из принципа, невзирая на цену.       Мачера судорожно втянула в себя воздух.       — Никто не может выдержать столетий тотальной войны. И Турианская Иерархия тоже не была готова уничтожить нас всех. Планета всё ещё должна была быть оккупирована, чтобы другие виды не претендовали на неё, и Иерархия не хочет давать повод другим сепаратистским группам, делая мучеников из жителей Солрегита. Так что война шла по кругу, иногда жарко, иногда холодно, но всегда там, тлея, ожидая… Мы будем гореть Вечным огнём, пока наша земля и наш народ не станут свободными. Неважно, сколько времени это займёт. Неважно, сколько это будет стоить. — глаза Мачеры горели от гордости.       Шепард поймала себя на том, что начинает понимать корень ярости турианки. По правде говоря, Шепард скорее завидовала ей; она не могла себе представить, каково это — иметь дом, который так много значил для неё, то, за что она будет бороться до конца, если…       ДА. Конечно же, она знала.       Без всякой личной привязанности к чему-либо на Земле или в космосе, Шепард отдала свою верность Вселенной в целом. Она боролась не только за людей, но и за всех.       Она с беспокойством наблюдала за Мачерой. С одной стороны, она завидовала турианке из-за её глубокого чувства сопричастности и задавалась вопросом, каково это — знать без сомнения, кто ты и где твое место. С другой стороны, появление Жнецов оставляло мало места для региональных ссор, и Шепард боялась, что Мачера с радостью пожертвует Палавеном — и кто знает кем ещё — если сочтёт, что это послужит её собственным целям.       — Это интересная история, — осторожно сказала Шепард, — Но она ничего не объясняет о тебе. Я имею в виду, что я была воспитана лютеранским служителем и всё ещё верю, более или менее, в Высшую Силу, но я бы точно не назвала себя полностью христианкой. — она определенно не была такой религиозной, как Эшли, которая каждый вечер преданно молилась, или как Тейн, который считал медитацию частью своей повседневной жизни. — Мне любопытно, что заставило тебя, Мачера Перигелий, считать эту революцию столь важной.       Что-то непонятное мелькнуло в глазах Мачеры, змея в густой траве, щупальце в туманном пруду; что-то быстрое, неуловимое и смертельно опасное, но что-то такое, что предпочло бы остаться скрытым.       — Ты действительно хочешь это знать? — спросила она низким и резким голосом.       Шепард кивнула:        — Я пытаюсь познакомиться с семьёй Гарруса. Похоже, ты самая непредубежденная из них, поэтому я решила начать с тебя.       Турианка вздрогнула, опешила, а потом улыбнулась. И улыбка эта была искренней. Шепард подозревала, что это был ключ к тому, чтобы завоевать её расположение; дать ей роль, которую она так отчаянно хотела.       — Хорошо, — тихо сказала Мачера. — Хорошо, Шепард, я расскажу тебе эту историю при условии, что ты не станешь её никому говорить. Это не тот материал из сказок, чтобы разжечь воображение следующего поколения Солрегита. — она прерывисто вздохнула. — Мой отец был солдатом революции. В приморском городке под названием Марис, который находился в нескольких днях езды от фермы моего отца, бушевал конфликт из-за лесных пожаров. Он думал, что это расстояние поможет скрыть его следы, ведь для всех он утверждал, что проводит своё время, работая на ферме, в то время как его жена заботится о доме и детях. На самом деле фермой управляли мы с мамой, пока он был на войне. Я не знаю, как они опознали его — была ли это ДНК или голограмма, или шпион — но когда мне было семь лет, Иерархия отметила моего отца как лицо, представляющее интерес, и пришла за ним.       В ту ночь моя мать уехала в город на рынок. Небольшая милость. Мы с отцом сидели у камина, когда дверь нашего дома распахнулась и в комнату вошли местные полицейские и несколько вооруженных охранников. Мой отец пытался отбиться от них, и я знаю, что он сделал всё возможное, но они одолели его. К сожалению, у него не было времени, чтобы навести свой пистолет на себя.       — К сожалению? — спросила Шепард, гадая, что за человек был отец Мачеры, чтобы заставить её чувствовать себя так. Оскорблённо? Пренебрежительно?       — Они хотели заставить его говорить, — мрачно сказала Мачера, и на секунду её глаза блеснули тем, что могло бы быть непролитыми слезами. Когда она заговорила снова, её слова были отрывистыми, детали скудными, как будто добавить ещё что-то было бы больше, чем она могла вынести.       — Мы были привязаны к стульям и сидели друг напротив друга за кухонным столом. Наши ноги были привязаны к ножкам стула, плечи — к спинкам стула, руки были связаны верёвками, обернутыми под столом. Мы были в крови и синяках. Мой отец подстрелил троих солдат, один из них погиб. Он лежал мёртвый на полу. Скорая помощь увозила тех двоих, которых он ранил. Только один из них выжил в итоге.       Турианка снова сложила руки на коленях.       — Они хотели, чтобы отец рассказал им, кто был замешан в его сепаратистской ячейке. Отец отказался. Старший констебль вытащил боевой нож.       Взгляд Мачеры был рассеянным, и внезапно Шепард вспомнила Тейна Криоса и то, как он выглядел, когда был поглощен одним из своих прекрасных воспоминаний. Турианцы не обладали этим даром — или проклятием — но Мачера могла бы обмануть её.       — Прежде чем он заговорил, на полу лежали четыре окровавленных когтя.       Шепард с трудом сглотнула. Семилетний ребенок, сидящий и наблюдающий, как мучают её отца — неудивительно, что Мачера злилась на Турианскую Иерархию. Шепард вспомнила ошеломляющую смесь горя, ярости и дезориентации, которая обрушилась на неё после нападения на Акузе. Она снова почувствовала это, когда Тумбс настаивал на том, что встреча была преднамеренно спланирована «Цербером», и хотя она так и не смогла доказать истинность его заявления, у неё было достаточно оснований верить, что это был именно «Цербер». Она никогда не чувствовала себя более уверенно, чем тогда, когда сказала Призраку, чтобы он не мешал ей, и взорвала эту проклятую базу Коллекционеров.       — А что было потом? — всё же Шепард очень боялась услышать ответ.       — Они оставили нас там. Моя мать приехала домой лишь на следующий день и нашла нас и лужу крови между нами на столе. Мой отец… — Мачера сглотнула. — Мой отец был казнен как предатель через три дня.       — Иерархией?       Мачера фыркнула:       — Они уже сломали его. Нет. Другими жителями Солрегита.       У Шепард отвисла челюсть: она совсем этого не ожидала.       — Они обвинили его в том, что он заговорил? Это просто смешно. У каждого есть переломный момент под пыткой.       Мачера покачала головой:       — Не обвинили. Ты знаешь, что такое «клятва на крови», Шепард?       Шепард просто сидела смущенная и испуганная, задаваясь вопросом, поймет ли она когда-нибудь Мачеру.       — Любой дурак может дать обещание, Шепард. Любой идиот может извергать бессмысленные слова. Клятва крови — это обет, сделанный с жизнью в качестве гарантии. — её коготь прочертил линию над сердцем. — Все Солрегитцы клянутся хранить верность своему клану в тот день, когда они присоединяются к революции. Произнесение этих имен было нарушением клятвы. Правосудие требовало его жизни.       Её глаза сверкнули:       — По правде говоря, он просил о казни — чтобы обмануть Иерархию и заставить её думать, что в наших рядах есть разногласия. И это сработало. — она сложила руки на груди, словно осуждая его. — Это было самое большое, что мы могли сделать в сложившейся ситуации.       Шепард поймала себя на том, что лихорадочно ищет, что бы такое сказать. Это была одна из тех ситуаций, когда такие слова, как «мне жаль», были бесполезны настолько, что казались оскорбительными. Смерть её отца от болезни была так непохожа на казнь, что Шепард не могла даже представить себе, каково это и что это сделало с семилетней Мачерой. Шепард стало интересно, задавалась ли Мачера вопросом о причинах смерти отца, как это сделала бы она сама, или турианка была настолько фанатична в своём деле, что каким-то образом умудрилась не заметить, кто в конце концов нажал на курок.       — Спасибо, — выдавила, наконец, Шепард. — За твою честность. Наверное, об этом было нелегко говорить.       Мачера посмотрела на неё, а затем кивнула головой, что, видимо, было выражением уважения:       — Вовсе нет.       Шепард тяжело вздохнула:       — Может быть, мне будет легче спросить тебя, как из всех людей ты оказалась связана именно с Бастионом Вакарианом?       Турианка откинулась назад и задумчиво улыбнулась Шепард:       — Конечно. Это очень старая история, которую мы все слышали раньше. Я была молода и считала себя очень умной. Я присоединилась к армии Иерархии, чтобы учиться передовому военному делу у тех самых людей, против которых я надеялась использовать эти навыки. Пусть они тратят время и деньги, делясь своими знаниями со мной; я была, по всем правам, гражданином, а у владельцев Солнца было много ложных личностей, сеющих путаницу. Иерархии было трудно определить, кто из них лоялист, а кто сепаратист, и мне говорили, что для турианца я хороша в лжи.       Шепард нахмурилась, вспомнив, что ей рассказывали о турианцах: что они склонны к недомолвкам, но если их прямо спросить, то они обычно признаются. Она вспомнила, как уклончиво отвечал Гаррус, когда речь заходила о чём-то, о чём он не хотел говорить. Как бы она ни сочувствовала рассказу этой женщины, Шепард напомнила себе, что следует быть осторожной: нельзя рассчитывать, что Мачера будет вести себя так, как мог бы вести себя «типичный турианец».       — Итак, я была молодой одинокой турианкой, окруженной красивыми турианскими мужчинами. И хотя я рано смирилась с мыслью, что мне, возможно, придется убить, покалечить или иным образом навредить некоторым из этих поразительных молодых мужчин — и сделала бы это с радостью, если бы это означало независимость для моего народа — я не давала себе клятвы против того, чтобы наслаждаться их обществом, пока оно длится. Глупо с моей стороны. Я думала, что могу просто не привязываться, и первые несколько лет это работало. Военная жизнь не способствует длительным отношениям, и большинство моих товарищей-солдат также искали краткосрочных развлечений, чувствуя, что после завершения их службы будет достаточно времени, чтобы создать семьи.       — А потом появился Бастион.       — Мы участвовали в нападении на Шаньси. Моё подразделение было уничтожено, мои командиры убиты. Они отдали остатки моего отряда под командование Бастиона Вакариана. — Мачера беспомощно пожала плечами. — Кто может объяснить, почему сердце делает то, что оно делает? Он был смелым, самоуверенным и красивым; он заслужил моё уважение и бросил мне вызов, чтобы я показала себя. Когда я это сделала, он был доволен, а я была рада получить его похвалу. Кроме того, война была жестокой. Мы понятия не имели, на что способны люди, и наш народ начал искать утешения друг у друга. Поскольку мы оба были равны друг другу на поле боя, мы задавались вопросом, будем ли равны друг другу также и в более интимной обстановке. — по тому, как она опустила глаза, Шепард догадалась, что они действительно были парой.       — Я с самого начала знала, что это бессмысленно. Я намеревалась вернуться в Солрегит и бороться за независимость, как это делала моя семья в течение многих поколений. Бастион был заслуженным офицером с блестящей военной карьерой; я твердо верю, что он мог бы стать генералом, если бы остался в армии. У наших отношений не было никакого будущего. И всё же, время шло. И мы оставались в отношениях и проводили меньше времени с нашими семьями, а больше друг с другом. Я начала надеяться, что Бастион чувствовал то же самое, что и я: что, возможно, то, что между нами, было тем, за что стоило пожертвовать нашими судьбами.       Мачера склонила голову:       — Мне стыдно это говорить, Шепард. Я могу только представить, что бы подумал обо мне мой отец.       Шепард колебалась. Она совсем не знала отца Мачеры, но всё же рискнула сделать замечание:       — Мне хотелось бы думать, что твой отец хотел бы, чтобы ты нашла путь, который сделает тебя счастливой.       Турианка подняла голову и мягко улыбнулась Шепард.       — Это очень хорошая мысль. — она сглотнула и уставилась в стену. — Я приняла решение: бросить вызов Солрегитцам, даже если нарушение моей «клятвы на крови» будет означать мою собственную смерть, если они найдут меня. К сожалению, решение Бастиона было противоположным моему. В наш последний совместный отпуск он сказал мне… — её голос, наконец, прервался. — Он сказал мне, — продолжила она, изо всех сил стараясь говорить твердо, — что не желает жертвовать волей своих родителей или возможностью присоединиться к СБЦ ради меня.       Шепард наклонилась и взяла турианку за руку:       — И что же ты сделала?       Жвала Мачеры прижались к её лицу:       — Я сказал ему, что он должен взвесить всё доводы и затем сделать то, что нужно, а я сделаю то же самое. Подозреваю, что он ждал какой-то сцены — предвидел ли он драку или поток слез, я не знаю, но я не дала ему ни того, ни другого. Я пожелала ему всего наилучшего, открыла свой омни-инструмент и подала прошение об увольнении. Я сказала, что мне нужно оставить военную службу, чтобы вернуться на свою семейную ферму. — её когти сжались. — Мое увольнение было предоставлено вскоре после этого. Я села на корабль и прилетела обратно в Солрегит. Но перед этим я заложила пятидесятифунтовую бомбу в подвале местного гарнизона и из-за этого стала героем революции.       Она снова пошевелила затянутыми в перчатки пальцами.       — Если в глубине души я и не была дочерью своего отца, то поклялась, что буду ею с того самого дня. — её жвалы раздвинулись в выражении, похожем на человеческую ухмылку. — Я бросилась в войну против Иерархии, как будто сражалась со своим горем.       — Как ты узнала, что Бастион женат?       — У меня всё ещё был его адрес для связи. Мы… какое-то время переписывались.       Шепард понимала, каково это. До встречи с Гаррусом она не была по-настоящему влюблена, но раньше, когда ей было одиноко, она находила утешение в разговорах с теми, кто когда-то был ей небезразличен. С теми, кто всё ещё хоть немного заботился о ней, или с теми, кого она могла бы назвать своими родственниками. Она поняла, что теперь они ей не нужны, когда рядом с ней всегда будет тот, кто важнее.       И всё же что-то было не совсем правильно в рассказе Мачеры. Как там сказал Гаррус? Что Мачера разговаривала только с его матерью. Должно быть, произошло что-то ещё, какая-то ссора, но Шепард не решалась спрашивать об этом Мачеру, когда турианка уже так много рассказала.       Глаза мятежницы сверкнули:       — Хуже всего… хуже всего то, Шепард, что я верила и всё ещё верю, что Бастион Вакариан любит меня. — она твёрдо выдержала взгляд Шепард. — Ты можешь назвать меня дурой или можешь сказать, что я воображаю исход, который мне легче вынести, но я честно думаю, что ему было больно уйти. Он держался своих принципов, тогда как я пожертвовала бы ради него своими.       Шепард на мгновение задумалась об этом. Она думала о Сидонисе и о том, как непреклонно она была убеждена, что стрелять в Сидониса — это неправильно, и о том, как Гаррус, несмотря на своё страстное убеждение в обратном, подчинился её воле. Она боялась, что была, возможно, больше похожа на Бастиона Вакариана, чем хотела признать.       Тем не менее, самопознание никогда не было плохой вещью. Теперь, когда она знала о турианской связи и её последствиях, она могла быть бдительной в ситуациях, когда могла бы воспользоваться преданностью Гарруса. Она, конечно же, никогда не могла себе представить, чтобы он спорил о самой важной вещи из всех — об угрозе Жнецов. В этом вопросе они были полностью солидарны.

***

      Мать Гарруса уже ждала его, когда он вышел из кабинета Бастиона и закрыл за собой дверь.       Он слышал голоса своих братьев и сестер, доносившиеся из-за дверей спальни. Кондоминиум был теперь таким маленьким, в нём было десять человек. Всего несколько лет назад он казался таким огромным, когда вокруг были только он и его отец, а между ними — бездна молчания.       Гаррус внимательно посмотрел на мать. Она выглядела более худой, чем он помнил, и хрупкой; черты её лица казались осунувшимися, а чешуя — тусклой. Он надеялся, что за ужином ему это почудилось. Но это было не так.       — Всё в порядке? — тихо спросил он.       — Я плохо себя чувствую, — пробормотала она. — Не волнуйся, через три недели у меня назначена встреча с доктором.       — Это очень долго.       — Врачи на Палавене смогут предложить мне лучший уход, — ответила она. — В конце концов, они же турианские специалисты; здешние врачи знают много обо всех видах живых существ и совсем немного — о каждом в отдельности.       Гаррус любил свою мать, но её турианство иногда беспокоило его. Она никогда бы не поддержала враждебность к другим расам, но тем не менее считала турианский путь правильным, а верования всех остальных рас — смутно подозрительными.       Как, чёрт возьми, он собирается рассказать ей о себе и Шепард?       — Кроме того, — упрекнула она его, — мне следовало бы задать этот вопрос тебе.       Гаррус опустил голову:       — Он никогда не будет доволен мной. Что бы я ни делал.       — Гаррус, — мягко сказала мать, — я очень люблю твоего отца, но… вы с ним очень разные. Наступает момент, когда вы должны быть теми, кто вы есть.       — Что, если это… я имею в виду, что, если это повлияет на тебя? Или на моих братьев и сестёр?       Она повторила его имя, как и тогда, когда он был совсем маленьким:       — Гаррус. Всё, что мы делаем, влияет на тех, кто нас окружает. Но точно так же, как некоторые люди могут прожить свою жизнь, не заботясь о последствиях своих действий для других, так же возможно ошибаться и в обратном направлении и тратить много времени, живя ради ожиданий других. Чтобы в итоге обнаружить себя пустым внутри.       Его мать протянула свои руки, и «Архангел Омеги» вошёл в них и обнял свою мать, зарывшись лицом в её плечо.       — Я люблю тебя, — прошептала она. — Я была счастлива увидеть тебя за все эти годы.       Когда он отошёл, её глаза поймали его взгляд:       — Возможно, ты не знаешь, что твой отец иногда ставит под сомнение ход своей жизни, хотя он никогда не говорит об этом.       Эта новость поразила его, как удар грома. Его отец? Сомневается?       — Он будет давить на тебя, чтобы ты сделал тот же самый выбор, чтобы подтвердить его собственный. А ты, Гаррус, можешь посмотреть на него и увидеть, к чему ведут эти выборы. Тогда ты будешь знать, какое решение принять. — она положила руку ему на плечо. — Смогу ли я быть с тобой, Гаррус, или нет, но что бы ни открылось в будущем, ты будешь знать, что я всегда буду любить тебя как мать.       Это было, как он понял, её разрешение.       Он прочистил горло.       — Ты должна знать, прежде чем я скажу ему, — тихо произнес он. — У меня есть связанная пара.