Sex, drugs, foot'n'ball

***

Воздух впитывает море и пахнет йодом, как обласканная мамой разбитая коленка. Море впитывает воздух и неистово пенится. Двое сидят на крыльце. — Ты отнял у меня всё, — Клаудио улыбается, перебирая мягкие кудри Диего, — мою славу, мою невинность... Но чего я тебе никогда не прощу, так это мой Неаполь. Ветер подхватывает нежные лепестки петуний и метёт ими улицу — так бывает только в благословенной Италии. — Раньше я мог весь день бродить по улицам, заказывать "Маргариту" в первом попавшемся ресторане, бросать монету в копилку в виде твоей бутсы. А теперь? — футболист пробует задержать рассыпчатое соцветие, — на мне висит груз под названием Диего Армандо Марадона. Груз. Когда всё, что может тянуть к земле, заключается только в кисти, небрежно ложащейся на бедро, Клаудио чувствует такую лёгкость, будто он снова Сын Ветра, высекающий искры бросками. Самая большая загадка густо-терпкого вечера на побережье: это устрицы пахнут морем или море — устрицами? Оттенки перетекают друг в друга, как белое вино в желтизну, а закат — в сумерки. В точке слияния разность перестаёт существовать. — Приехать в Наполи и не поесть — это как? — Примерно как не дать обобрать себя местным жуликам, — Диего до костного мозга знает все тонкости жизни — и тонкости смерти — латинских кварталов. Это как взять и не забрести туда, где бельевые веревки трещат под ветошью — зазря ехал. Теперь трещат только затворы фотоаппаратов. А самым сладким в Неаполе всё также остаётся вжать в стену кого-нибудь красивого и ощущать пальцами, как краска крошится под ногтями. — Устрицы с рынка. Угощайся, — Марадона подносит щербатую раковину к губам Каниджи и то ли спрашивает, то ли утверждает, — где ещё тебя так покормят? — упираясь языком в слово «т а к». Клаудио не перечит, он уверен: его манеры в последнюю очень зависят от ресторана. Если он захочет эти руки — он получит их даже в церкви святейшего Папы. Есть из них до одури приятно, вымазаться в устричном соке — больше, чем просто божественно. — Хочу креветку, — потому что жёсткое тело моллюска не даёт вгрызться до пальцев и пить пряное море из глубоко запрятанных складок. — Всего лишь? — это, оказывается, щекотно, когда кто-то облизывает тебе руки. — Хочу знать, сколько у тебя было мальчиков. А вот это уже щекотливо. *** — Марадона? Меня не волнует, что он говорит, — Хуан Роман не любит давать интервью, но однажды начатое приходится добивать, — когда я вижу его клоунаду по телевизору — переключаю канал. Мало того, что этот человек разрушил сборную — он разрушил облик футбола. Рикельме выдыхает далеко не так радостно, как на поле, когда секунду назад — мяч, а следом за ним — руки у ушей в фирменном жесте Топо Джиджио. Хуану нравится стоять перед ревущим стадионом с абсолютно голой душой, которая, кажется, вся вросла в эти нелепые заячьи полукружия. Скольких людей нужно держать за дураков, если верить, что никто не заметит взгляд мальчика, поставленного в угол, когда Хуанито начнёт кривляться? На протяжении целой футбольной жизни то, другое существование, "в углу", помогало Рикельме — он мог обойти на поле самого талантливого защитника. Аргентинец знал выход из любого количества стен. Но когда на душе будто кошки нагадили — он мечтал размозжить себе голову об одну. Как сегодня. Вспоминалось: Первые бутсы, стоптанные до дыр в "Архентинос Хуниорс". — Мальчик, тебя слишком много. Определись, за кого ты играешь. — Полузащитник. — Тогда пасуй мяч тому, кто для этого предназначен. Склеенное по кусочкам фото, где его, длинноногого, Марадона придерживает за талию, а он смотрит перед собой, обречённый своим же счастьем. Мышонок ещё не знает, чем восхищаться сильнее: тем, что Диего годится ему в отцы, или тем, что он тоже ребёнок, читай: тоже ни на что не годен. Анфан террибль э анфан магнифик. Изголодавшееся сердце никогда не измерит бездну между двумя крайностями. Первая футболка с заветным номером "десять". С непривычки жгёт спину, но краснота отчего-то проступает только на щеках. С каждой новой удачей Хуан убеждается, что всё дело в «десятке» — у кумира нечто забрали, а ему это нечто выдали. Иногда Марадона ревнует и бросает короткое: «Не дорос». Затем чередой идут матчи «старой гвардии», открытые тренировки и мастер-классы. Мышонку не жаль променять номер на спине, бедре и судьбе на номер стадионного сектора. Он восхищённо наблюдает за той частью Диего, которую невозможно пронюхать. Рикельме вспоминает телешоу, в котором Рука Бога, вылизанный до пошлости и затянутый в пиджак из серебряного блеска, показывает ему мышь, распевающую хвалебные песни: "Maradó, Maradó, nació la mano de Dios". Больше ни на что не способную. Сухие поцелуи в благодарность. Осознание себя идиотическим Топо. Осознание себя никем, подтверждённое многократно. — Ты себя запустил. Посмотри на Карлоса, — Диего почти рычит, казня Рикельме прилюдно. Из его рта в разные стороны брызжет слюна, — нет! На тренировке смотри за мячом, а на Тевеса — в раздевалке. Футболист для Диего — та же скаковая лошадь: лоск, кондиция, мускулистый круп, шлёпнув по которому, рискуешь сломать руку. Теперь тот, по чьим следам шёл Хуан, предал его. Тот, на кого, стоя перед зеркалом, он мечтал быть похожим, стал уродом. — Я — не прошлое Аргентины. Марадоны для меня не существует. Рикельме отключает микрофон, потому что незримый соперник повержен. "У Хуана такой грустный вид, когда он забивает", — любимая тема между поклонницами. Женское сердце зряче. *** — Ну что, осчастливишь нас своим задом? — прыскает Маскерано, — один раз — и Корея наша. — Отъебись. Примерно таким из кучи мускулов и костей природа слепила Карлоса Тевеса. Несколько линий — там, где по плану должны быть черты лица. Несколько слов в арсенале — и каждое за дело. Две жизни: нищенская в трущобах Фуэрте-Апаче и роскошная — в объятиях манекенщиц вдали от дома. На шее Карлоса цветут уродливые нарывы — привет из детства, и если бы Хави интересовало хоть что-то, кроме товарищеской жопы, Тевес мог бы показать ему грудь, раздербаненную до сосков. За гейские шуточки придётся перетасовать Маске рёбра — слегка, для авторитета, и в то же время подумать о Диего Марадоне. Это он принёс к ним манеру заглядывать ниже пояса. Тевесу, в общем-то, всё равно — не святоша, растереть и забыть, если бы не эти чёртовы поцелуи. Каждую встречу, которой могло и не быть, тренер сборной переезжал его, как бульдозером. — Какой пас, Карлито, я бы отдал руку, чтобы играть вместе с тобой, — за такое положено склоняться над коротышкой, чтобы он закрепил похвалу засосом. Также, как он скрепляет любые футбольные контракты. Сквозь всю восьмидесятикилограммовую груду самоуверенности Тевес в курсе, что он слишком нестабильный игрок — не ему задвигать Рикельме. Потому совесть периодически устраивает концерты: «Смирись. Объяснение элементарно: ты просто лучше целуешься». — Эй, Апач, баста, стартовый состав — святое. — Хоть что-то. — После матча пиздитесь, сколько влезет, — Гонсало невинно хлопает чёрными гусеничками, — со сменой любимчиков у наркоши всё равно не понятно, кто останется на плаву. Тяжелые мысли сгущаются в сознании Тевеса, весь матч лезут ему под ноги, мешают играть. Карлос не чувствует расстановку — он вообще будто выпал, потому что "сборная" и "любимчик" — это не об одном. И всё равно Диего первым отзывает его на замену. Ничья задница — не повод позориться перед корейцами. Тевес садится рядом и со скамьи сверлит взглядом заветный мяч. В его душе зреет замысел увернуться, а по лицу гуляет судорога отвращения. Уже этим вечером, во время празднования, Карлоса назовут "нецелованным". А Марадона вызовет на ковёр. *** Аргентинец, как бусины, перебирает в памяти тех, кто подходит под определение "его мальчика", но не знает, кого назвать. Да и надо ли? Между ним и Клау разливается счастливая зрелость. — Всего один. Диего-младший, — рёбра Каниджи вздрагивают от непрошенной радости, — ты знаешь, дочери даются мне гораздо легче. Mi cariño, что ещё хочешь попробовать?