Шанс

***

— Чимин, ты слышишь меня? Что я только что сказал, повтори? Голос президента компании, строгий и отливающий металлом, неприятно резал уши. Чимин сцепил руки сзади и опустил голову, как провинившийся школьник — эта поза символизировала раскаяние и в то же время давала возможность не смотреть в глаза. Голова продолжала ныть тупой похмельной тяжестью, но гораздо сильнее ныло в груди после утреннего разговора с Чонгуком. А суховатый отцовский тон пробуждал неприязнь: ему как обычно нет дела ни до каких болезней и переживаний, только бы работа была выполнена. Но вслух он произнес: — Да, папа. Ты сказал, что у нас новый дизайнер. Я познакомлюсь с ним… завтра, хорошо? Сейчас неважно себя чувствую. При всей своей увлеченности работой, сейчас он вряд ли был способен думать о каких-то новых сотрудниках. Мысли его были далеко. Конечно, Чонгук никуда не денется, думал он, пытаясь подавить вспышки страха, нет-нет да и прошивающие изнутри — а вдруг? Ведь он уже много раз так от Чимина уходил. Но снова возвращался — ненавидя его и презирая себя, но возвращался. В конце концов, в произошедшем два года назад была и его вина. Чимин и сам себя иногда ненавидел за то, что держит его словно в заложниках. Понимал умом, что никакого счастья друг с другом у них уже не будет, потому что счастье не живет в тюрьме. Но отпустить, отдать кому-то другому — нет, ни за что! — Ты сделаешь это сегодня, — отчеканил господин Пак, пронзительно оглядывая его с головы до ног. — Что у тебя болит? Доктор Чхве осматривал тебя всего на прошлой неделе и сказал мне, что все в порядке. Чимин промолчал. Он ощущал странную слабость, так что даже разговаривать не хотелось, а тем более спорить. Он приедет домой, выпьет таблетку и уснет — хорошо бы до завтрашнего утра. Может, за это время и Чонгук будет готов поговорить. Он упорно сбрасывал все звонки, и ни одно сообщение из трёх десятков в Катоке так и не открыл. — И не забудь подготовить отчет. Я уже неделю жду его, а у тебя снова сопливые драмы с этим… твоим бойфрендом, — Пак-старший выплюнул это слово с отвращением, словно застрявшую рыбью кость. Он никогда не называл Чона по имени. Одно упоминание о нем до сих пор приводило Чиминового отца в негодование — у него даже голос менялся и губы поджимались брезгливо. Он всё знал уже пару лет, но так и не смирился с ориентацией сына и особенно с его выбором — он не сомневался, что нищий мальчишка из провинциального Пусана спит и видит добраться до денег семьи Пак. Чон знал об этом, бесился еще больше, а Чимин метался между этих двух огней. — Имей в виду, я даю вам год! Еще целый год, чтобы все закончить и разойтись просто друзьями юности. Хоть я и не одобряю таких друзей, но понимаю, что такое молодость, студенчество… Чимин не выдержал — вскинул ресницы и начал краснеть, но Пак-старший только взмахнул рукой, пресекая возражение на корню. — Один год тебе на то, чтобы нагуляться и повзрослеть. Тебе уже двадцать четыре, а я женился в двадцать пять! И хочу растить своих внуков, пока у меня есть силы. Любая девушка из уважаемой и достойной семьи… Хотя бы Кан Джису, дочка министра экономики. — Я не собираюсь жениться вообще, и на Кан Джису в частности, — холодно перебил Чимин, отчеканивая слова — он тоже начал потихоньку закипать. — И много раз говорил, чтобы ты не навязывал мне этих кукол из чертового правительства! — Я буду тебе навязывать, как ты выражаешься, то, что посчитаю нужным, — оборвал его Пак. Холодно, как зарвавшегося служащего. Чимин, хоть и привык с детства к этому тону, все-таки сжался. Ему всегда было трудно сопротивляться этой жесткой подавляющей воле. Он любил своего отца, но больше все-таки боялся. И точно не желал бы своим детям его фирменного «воспитания»: ледяной игнор за малейшую провинность и проклятое, доводившее до истерик с рыданиями взахлёб я в тебе разочарован помнились Чимину живо и ярко. И почему, почему он обязан «не разочаровывать»? У него своя жизнь и свои мечты! Чимин горько усмехнулся: ну, почему у него не хватило смелости сказать это тогда? — Ты хотя бы раз спросил, что мне нужно? — ощетинился он в ответ. — Хочу ли я управлять твоими компаниями или, может, выступать на сцене? Танцы было единственное, что мне по-настоящему нравилось, но ты заставил уйти из команды! Он не мог тренироваться после травмы, его танцевальная карьера была окончена, но он не мог заставить себя это признать. Отец вмешался довольно вовремя со своим запретом, хотя и без него сцена Чимину уже не светила никогда. Они оба это понимали, и от этого было ещё больнее. — Не зарывайся, — сухо и выразительно предупредил его господин Пак. — Личными хобби ты можешь заниматься в свободное время… А что касается того, чтобы мой сын стал танцором — извини, шутка не удалась, смеяться я не буду. Его лицо приняло то ледяное выражение, которое так хорошо знал Чимин. Это означало только одно — разговор окончен, даже если его собеседнику ещё есть, что сказать. — Иди и не забудь про дизайнера и отчет. А насчет дочки Кана подумай — на неё много кто облизывается. Можешь и надумать, да не успеть. — Пусть кому надо, тот и облизывается! — выкрикнул он в ярости. Чимину очень хотелось бы треснуть дверью дорогого кабинета босса и проорать на все здание, как же он устал. Сначала высшие баллы в школе, потом студент со значком, а после специалист с отличным дипломом — он действительно старался не посрамить свою семью. И что ему это принесло? Им никогда не были полностью довольны, он всегда где-то не дотягивал, разочаровывал, и ему давали это понять регулярно. Зачем стараться, если он все равно не имеет права голоса в собственной жизни? Может что-то говорить или даже кричать, но это не изменит ровно ничего в намеченных для него планах. Ему придется жениться на этой кукле. Или на какой-нибудь другой, которую так же выберет не он. Так же, как пришлось поступить в академию бизнеса, а хотел на факультет искусств. По сути, единственным бунтом, который он себе позволил за все годы, были отношения с Чонгуком, сделавшие его очень счастливым и таким же несчастным. Чимину очень хотелось бы проигнорировать этот небрежный приказ. Наплевать на долбанный отчет, который спокойно подождал бы до завтра, хлопнуть дверью и уехать. Спускаясь в лифте на этаж ниже к дизайнерам, он в очередной раз поедал себя за то, что никогда не мог так поступить. «Какой тихий малыш, настоящее золото!» — восхищались приходящие к нему няни. «Какой послушный ребёнок ваш Чимин-и!» — твердили школьные учителя. «Обычно молодые люди так безответственны в этом возрасте, им всем следует равняться на Чимина. Удивительная собранность и прилежание», — говорили университетские преподаватели. Они хвалили, не понимая, а ему было тошно от этих похвал. Но потом появился Чонгук, который тормошил его и смешил, впервые накурил травой, чтобы заставить расслабиться. Накуренный Чимин кричал, что ненавидит математику, по которой у него всегда были сплошь отличные оценки. Он ощущал себя ботаном, связавшимся с хулиганом (да так оно и было), но его жизнь обрела краски. Чимин корил себя еще и за то, что был таким легкомысленным и сначала относился к их дружбе как к игре. А сейчас многое отдал бы просто за то, чтобы услышать его голос. Двери лифта захлопнулись за спиной, но Чимин все стоял с телефоном у уха, слушая в тысячный раз повторяемое «абонент находится вне зоны действия сети». Сейчас он жалел, что выбросил визитку Ким Намджуна. Чимин ощущал себя сейчас таким потерянным и одиноким, что его потянуло с кем-то поговорить. А от этого парня, кто бы он ни был, веяло уверенностью и спокойствием. И еще кое-чем, чего никогда не хотел и не мог дать ему Чонгук. Склонные к подчинению чувствуют доминантов сразу, и Чимин ощутил этот импульс всей кожей, поймав властный взгляд удлиненных темных глаз. Пьяный и настроенный на приключения, он думал, что Намджун приглушит на время его похоть и тут же сотрется из памяти без следа, как другие. Те, с которыми Чимин знакомился в тематических клубах под маской — чтобы никто не узнал его в лицо — и увозил в особую проверенную гостиницу. По сути, с ними его подчиненная роль была формальностью, ведь именно он ставил условия. А значит, не мог ощутить удовлетворения от своей покорности, в которой так сильно нуждался иногда. Намджун мог бы дать ему это ощущение, Пак отчетливо видел это в его глазах. Но теперь немного поздно. Глубоко вздохнув, Чимин преодолел тошноту, провел по волосам и только тогда отворил дверь дизайнерского отдела. Начальник и конструктор буквально подорвались со своих мест ему навстречу: сын босса взял у своего отца всю придирчивость и дотошность — только и гляди, к чему-нибудь прицепится. — Где новый дизайнер Мин? — спросил он, изо всех сил стараясь звучать так, будто его и правда это интересует. Что было неправдой, потому что чувствовал он себя сейчас еще хуже, чем полчаса назад — перед глазами мелькали какие-то темные точки, а сердце то колотилось, то замирало. — Я отпустил его пообедать, — почтительно ответил начальник отдела. — Понятно. Значит, познакомлюсь с ним в другой раз. Чимин повернулся и вышел, оставив сотрудника с открытым ртом. Наверняка тот был доволен — младшего Пака в компании недолюбливали. Отец разозлится, если он все-таки уедет домой, подумал Чимин, опершись в коридоре на стеночку. Надо собраться, доделать все-таки чертов отчет… а для этого хотя бы попасть к себе в кабинет. Уже почти съезжая по стенке, он вдруг ощутил чьи-то руки, подхватившие под мышки. И услышал, как его позвали по имени смутно знакомым голосом. — Чимин! Пак Чимин!

***

— Я забегу к тебе через часик, хён. С креветками и пиццей. — Можешь, только я не открою. — Тогда я сяду под дверью и буду распевать песни и читать стихи, позову твоих соседей на пикник… — И уедешь в симпатичную палату с мягкими стенами. — Здорово! В последние дни просто мечтаю хорошенько выспаться. А ты придешь ко мне? С апельсинами. Юнги только глаза закатил: ну, что за неуместные подкаты? Он устал после работы, никого не ждал и планировал тихо провести вечерок за уборкой, разгребая беспорядок после выходных. С трудом выпроводив Чонгука в воскресенье утром, он не думал, что тот снова объявится так скоро. Да еще решит за ним, по всей видимости, ухаживать — Мин фыркнул прямо в трубку, вызвав его смешок. — Ты такой забавный, когда фыркаешь, хён. Как кот. — А ты похож на щенка, когда спишь. Все, я отключаюсь. Не вздумай приезжать! Сообразив, что их беседа подозрительно напоминает флирт, Мин поспешно дал отбой. Проходя мимо зеркала и бросив туда рассеянный взгляд, он понял, что улыбался все время, пока говорил с ним. И поспешно убрал с лица лишний позитив: было бы чему радоваться. В мечтах Юнги с ним рядом рисовался кто-то вроде… Тэхён бы сказал «принц», но Мину сарказм был чужд в сердечных делах — он представлял кого-то неколючего и уютного, стеснительного однолюба, как он сам. Очень возможно, что этот человек был бы старше него. Но никак не Чонгук — непонятый из-за своей молодости, вызывающий робость яркой красотой и вообще, принадлежащий другому человеку. Но что об этом думать, ведь ему пока ничего не предлагали, думал Юнги, вооружаясь тряпкой, моющим средством и шествуя в сторону кухни. Он очень слабо представлял себе, как именно предлагают отношения — в фильмах такое смотрелось смешно и немного глуповато. Пока что он отнюдь не был уверен в том, что Чон не смеется над ним. Был бы на его месте Тэ — сразу определил бы! У него опыт и глаз гораздо лучше наметан на такие вещи. Единственное, что втихомолку радовало Юнги — это разжавшееся кольцо Намджуновой заботы, которая все-таки изрядно его напрягала. Попереживав немного, он начал успокаиваться: и так с самого начала было ясно, что у них ничего не получится, невзирая на все усилия доброго Тэхёна. Они слишком разные люди, и Мину никогда не нравился этот напор — как будто от него ждали податливости и удивлялись, получая сопротивление. Последняя пощечина словно поставила между ними точку, логично подведя итог: ничего не выйдет. Намджун уже больше суток не объявлялся, не звонил, не писал, и Юнги не сомневался, что это всё. Но испытывал по этому поводу лишь облегчение. Больше он не винил Чонгука — его настроение медленно, но верно повышалось, пока он надраивал кухню до блеска, подпевая Шакире, как умел. Звонок в дверь даже не застал его врасплох. Он просто понял, что все это время думал о Чонгуке и ждал, что тот приедет. Мгновенно выключив музыку и вытерев мыльные руки, Юнги немного поколебался: сдержать обещание и не открывать? Или, все-таки, не зря готовился, мыл, чистил, а еще накупил к ужину столько всего, что не съесть и за целую неделю? В мойке размораживалась курица, а в духовке томились овощи, ожидая своего часа. И, кажется, у Юнги только сейчас зачастил пульс, а не во время уборки. … — Здравствуй, хён. Мин выдержал долгую паузу, прежде чем осознал. Ему почему-то показалось, что он грохнулся с облаков на землю. — Здравствуй, — растерянно откликнулся он, осматривая Намджуна: строгий костюм, идеально уложенные волосы, сияющие ботинки — мачо с какой-то обложки. И непроницаемый взгляд. Юнги нервно провел руками по своему домашнему прикиду, давая понять, что он не очень вовремя, но тот уверенно перебил: — Только на минутку. После всего Мин думал, что, наверное, просто растерялся. Иначе никогда и ни за что не позволил бы прижать себя к шкафу в собственной прихожей, ощущая под растянутой одеждой горячие ладони. — Я не собирался возвращаться, но ты нужен мне. Не сопротивляйся, прошу, хён. Наверное, это и есть настоящее чувство, думал Юнги, пытаясь увернуться и вывернуться из этих настойчивых рук. Все, как он заказывал: страсть, притяжение, лихорадка… Только почему-то ему совсем не радостно. И даже страшновато и неприятно. Потому что глаза Намджуна блестят, как у безумного, его хватка все крепче, а силы у них явно неравны — руки Юнги оказались намертво прижаты у него над головой. — Что ты делаешь? — вскрикнул он, ощутив укус на своей шее. — Отпусти меня и уходи! Я не шучу, Намджун-а! — Хён, ты нужен мне. Я не уйду. — Уходи, ничего не выйдет! Я не хочу! — Хочешь. Просто ты еще сам не понял. Юнги попытался брыкнуть коленом, потом ударить его головой, но Намджун со своей медвежьей силищей просто не заметил этого сопротивления. Методично и неторопливо он расстегивал пуговицы на Миновой кофте, отвлекаясь только на то, чтобы оставить засос на его шее или откровенно коснуться бедер через ткань. Тогда он вновь попытался воззвать к разуму, жалко барахтаясь в железной хватке: — Это, блять, насилие! Ты понимаешь, что собираешься изнасиловать меня сейчас?! Ответом ему был треск собственной майки и почти черные от разлившихся зрачков глаза напротив. — Это не насилие, хён. Это чувство к тебе. Ты ни о чем не пожалеешь, обещаю. Я покажу тебе мир, подарю все, о чем мечтаешь. Пожалуйста, хён… не сопротивляйся! Юнги почти пал духом, вспомнив, что через стенку живет только почти глухая тетушка Чхве, а значит, стучать в нее нет смысла. Куда больше пользы было бы от скандалистки напротив — она всегда готова вызвать полицию, будь то шум в подъезде или звуки соседского ремонта. Конечно, ему очень стремно будет орать в собственном доме. Теперь его точно заклеймят каким-нибудь маргинальным элементом, особенно после разборок этих двоих позапрошлой ночью в его квартире. Он еще не виделся с соседкой после этого, хотя она с утра весьма настойчиво колотила ему в дверь — явно не погоду обсудить. Но когда альтернатива рисуется быть насильно оттраханным на полу в прихожей… Юнги набрал побольше воздуха и вскрикнул сперва тихо и слабо, а потом все сильнее и громче. — Помогите! Эй! Кто-нибудь!