Потерянный в молоке

"Я похож на дракона", – подумал Ода, наблюдая за тающим в морозе воздуха облачком собственного теплого дыхания. Миг, едва ли заметный глазу – и мутная дымка рассеялась, гонимая в пустоту хмурой кутерьмой снежинок. "...Или на дурачка", – добавил про себя Сакуноскэ, на секунду представив, как он, наверное, нелепо смотрится со стороны: ну надо же, взрослый дядька, с дурашливым спокойствием строящий из себя огнедышащего ящера – ха-ха, да и только. "Хотя, Кацуми как-то говорил, что ему нравятся драконы", – невольно подумалось Оде. – "И..." "...Дазаю тоже" – беззвучно утонуло в тихом хрусте чистого снежка под ботинками. И не сказать бы, что японские зимы были суровыми, но Сакуноскэ, поежившись, все же пожалел, что не надел под утепленное пальто свитер потолще. К вечеру мороз крепчал, холодный недружелюбный ветер зло крутил в объятиях своего танца легкую поземку, пуская осколки снежинок в глаза случайным прохожим; снежная пыль оседала на волосах и складках одежды, чуткая тишина безлюдных дорог обволакивала и убаюкивала – не мешали умиротворенному сознанию отголоски суетливой проезжей части, далеким казалось сонное мерцание ярких вывесок магазинов, приглушенным – пестрое разнообразие работающих допоздна витрин. Разум очищался, затирая шепотом воспоминаний тяжелые мысли. Хотелось покоя, и уединение зимних ночей дарило его ему. Ода задумчиво шагал по инею снежного ковра, пряча чувствительный нос в тепле клетчатого шарфа, а руки – в карманах темного пальто. На самом деле, он не до конца понимал, зачем вдруг решил зайти в круглосуточный супермаркет в такой поздний час – полуфабрикатов в морозильнике хватило бы еще на две порции, двухлитровая бутылка газировки была почти полной, банка пива – нераспечатанной, и этого ему вполне было бы достаточно для незамысловатого ужина – а типичному мелкому гангстеру большего для нормальной жизни и не требовалось. Но, все-таки... "Хороший писатель не может игнорировать зов собственной души, так?", – усмехнувшись, подумал Сакуноскэ, в глубине сердца все еще лелея дымку своей призрачной мечты. Тяжело вздохнув, он покачал головой и наступил в очередной сугробик, наметенный старательными завываниями сквозняков. "А, может, я действительно вышел зря", – угрюмо добавил он про себя. Но, в любом случае, поворачивать назад смысла уже не было – яркие иероглифы магазина задорно маячили сквозь жиденький снегопад в паре десятков шагов. Ничего необычного не происходило. – Г... Г-господин, простите... Ода невольно остановился, услышав рядом с собой незнакомый робкий голос. Голос, судя по всему, принадлежал ребенку, и Сакуноскэ слегка удивился – что ребенок делает на улице в такую погоду и в такой час?.. Худой мальчик смотрел на него виновато, с надеждой и чуть затравленно, всем своим видом словно рьяно извиняясь за то, что посмел украсть минуты его драгоценного времени. Даже в неясном свете уличного фонаря Ода заметил его бледную от холода кожу и темные круги под глазами. Светлые волосы, скрытые под слабой тенью потрепанного капюшона, растрепались и спутались, неровная челка застывшими сосульками липла ко лбу – казалось, ребенок не первый час шатался по улицам. – Что случилось? – спросил Сакуноскэ, чувствуя, как в груди болезненным узлом стягивается чувство тоскливой жалости. Мальчик выглядел слишком... беспомощным. – Эм... Я... Прост-тите, вам н-не нужны варежки? И-или теплые носки?.. – мальчик сильно запинался от холода, нервно теребя хрупкими пальцами ткань своей легкой накидки. Только сейчас Ода заметил, что рядом с ним стоят два небольших пакета – видимо, с варежками и носками, которые он продавал. "Детдомовец?", – сразу же догадался Ода. Дети из детских домов, скромно продающие на улице скудные товары из своих приютов (все деньги, разумеется, шли в общий бюджет приюта), не были такой уж экзотической диковинкой, но самолично наблюдать подобную картину Сакуноскэ приходилось в первый раз. Изделия, коряво состряпанные самими же детдомовцами, стоили копейки, поэтому за их кражу воспитателям беспокоиться не приходилось – даже если детдомовец позарится на скудные деньги и сбежит с пачкой дешевых носков, на выручку от них он все равно долго не проживет, а обратно в приют никто его, конечно же, не пустит. Приют не терял практически ничего, в то время как беспризорный сирота терял почти все: и крышу над головой, и надежду на нормальное будущее. Поэтому все, что оставалось запуганным детям – послушно продавать ненужные тряпки и приносить заработанное директору. Ода не был уверен, что такая эксплуатация законна, но мафиози ли размышлять о законности. Мальчик переминался с ноги на ногу и сильно дрожал, кутаясь в не по погоде легкую одежду и с послушной робостью дожидаясь ответа Сакуноскэ – каким бы он ни был. Картина не вызывала ничего, кроме жалости. "Несправедливо." "Почему невинные страдают?" "Его бьют, его точно безбожно бьют: видишь этот синяк на худенькой ручке?" "Видишь эту ветошь, в которую он одет?" "Видишь тусклое отчаяние в его больших грустных глазах? Глазах, которые никогда не видели ничего радостного и светлого?" "И ты просто оставишь это так? Правда оставишь? Думаешь, равнодушная жалость сделает из тебя хорошего писателя?" В голове невольно промелькнула мысль о второй порции полуфабрикатов в морозильнике. "Я... Должен?", – подумал Ода, на этот раз почти действительно поверив в судьбу – никак не могло произойти столько совпадений одновременно и просто так. – Как тебя зовут? – спросил он. – А... Ацуши Накаджима, г-господин, – вздрогнув от неожиданного вопроса, ответил мальчик. Ода кивнул и, молча сняв с себя пальто, плотно укутал в него опешевшего Ацуши, слишком удивленного для того, чтобы сопротивляться. – Знаешь, мне не нужны носки, но... Ты же из приюта, верно? Отведешь меня к своему директору? Думаю, я хотел бы поговорить с ним...

***

Яркая вспышка. Боль. Невыносимая пустота. Отчаяние. Ненависть. Словно в замедленной съемке, Ода помнил каждую деталь: страх в глазах похищенных ребят, беззвучный крик о помощи, дрожь нагретого воздуха под колесами, мощный взрыв, жар ударной волны и собственный вопль – вопль раненного в самое сердце. Даже предоставленное Дазаем убежище не помогло уберечь детей от безумия "Мимика". "Да что эти твари хотят от меня?! Что им от меня нужно?!!", – с силой сжимая рукой складки рубашки на груди, кричал Ода. – "Смерть?! Они получат свою смерть!! Безумные ублюдки!!" "Коскэ, Кацуми, Ю, Синдзи, Сакура... Ацуши... Они... Они все...", – не хватало духу даже подумать: "погибли". Сакуноскэ бежал, изо всех сил, решительно и с непрогибаемой яростью – нужно было... успеть. "Куда?" "Зачем?" "Ты не вернешь ребят, не вернешь, не вернешь." "Не вернешь в любом случае." "Не вернешь!" "Куда ты бежишь, задыхаясь?" "Тебя что-то... ведет туда?" "..." "Может быть, судьба?" Знакомое кафе встретило его напряженной тишиной, диким погромом, безвольным трупом хозяина на полу за стойкой и приколоченным к столу ножом куском бумаги – картой. "Значит, здесь ты хочешь со мной встретиться?", – подумал Ода, разглядывая на плане маршрут. – "Договорились. Я приду и убью тебя." "...и погибну сам", – развеялось в шепоте сумрака. Сакуноскэ стремительно поднялся по лестнице – к небольшой кладовой, где он держал оружие. Размышлять о том, что именно с собой взять, не хотелось, да и, скорее всего, вовсе не требовалось – все, что ему было нужно – расстрелять "Мимик" к чертям собачьим. Исполнить заветную мечту этих безумцев. И отомстить. Ода рывком распахнул потрепанную дверь, опасно скрипнув старыми петлями, и... замер. Замер, парализованный током в секунду нахлынувших чувств – многочисленных, необъятных, слишком... контрастных. –...Ацуши?.. – Сакуноскэ не знал, почему собственный голос кажется ему таким хриплым, чужим, далеким и жалким. Мальчик затравленным зверьком сидел в углу, сжавшись в дрожащий комочек и крепко зажимая рот руками. Он смотрел со страхом и ужасом, но, увидев перед собой лишь Оду, не смог сдержать отчаянного крика и бросился к нему, прижавшись к его груди. Сакуноскэ слегка пошатнулся под глухим толчком, удержав равновесие только по привычке – он все еще не пришел в себя, с тупым непониманием уставившись себе под ноги. "Ацуши...", – он сглотнул, медленно опустил ладонь на светлую макушку и чуть сжал взлахмоченные прядки трясущимися пальцами. – "Ацуши..." По его щекам вязко скатились горячие слезы, соленой каплей собравшись на подбородке. – Я... Я хотел их защитить... Хотел защитить ребят... – лепетал Ацуши, глотая собственный плач. – Я... спрятал здесь пистолет, под... под ступенькой... – он тесно жался к Сакуноскэ, словно скулящий щенок, маленький, беззащитный и беспомощный; словно просящий прощения, в полной уверенности, что не заслуживает его. – Поэтому... ве-вернулся сюда, за... за пистолетом... А потом... Они... о... ни... – он закусил губу и вжался лицом в рубашку Оды, пряча в складках его одежды собственные слезы. – Мне... мне страшно, Ода-сан, – тихо прошептал он и разрыдался. Сакуноскэ молча обнял его, крепко и трепетно – единственное, на что он оказался способен. "...Кстати, а ты знал, что под третьей ступенькой есть тайник?", – мелькнул в воспоминаниях задорный голос Дазая. "Замолчи. Замолчи, Дазай. Хотя бы сейчас. Пожалуйста", – подумал Ода и закрыл глаза. Он глубоко вздохнул и мягко отстранил от себя дрожащего Ацуши. – Ацуши, послушай меня, – серьезно сказал он, заглянув в заплаканные глаза мальчика. – Я сейчас дам тебе номер Дазая, и ты позвонишь ему, когда я уйду. Подожди часа два, никуда не выходи из кафе, и звони ему. Запрись изнутри, повесь табличку "Закрыто" и не показывай виду, что ты тут есть. Понятно? Накаджима всхлипнул и неуверенно кивнул, смотря на него с непониманием и страхом. – А... Вы куда пойдете, Ода-сан? Вы скоро вернетесь? Ода не ответил. Он молча присел, крепко сжав Накаджиму за руку, и лишь снова посмотрел на него – взглядом во взгляд, решительно и печально. – Пожалуйста... Береги себя, – сказал он, потрепав мальчика по волосам. Он поднялся и, поцеловав Ацуши в лоб, вышел за дверь, прихватив с собой заряженный пистолет.

***

"А я ведь знал, что так будет...", – расплывчато думал Ода, мутным взором смотря в высь потолка. – "Правильно ли я... все-таки поступил? Сможет ли... Ацуши справиться? Сможет ли Дазай справиться?" Дазай что-то говорил, что-то кричал ему, держа его умирающее тело на руках, но Сакуноскэ уже почти не слышал его. "Я должен... сказать ему. Пока еще могу", – подумал он. – Да... зай, – Ода с трудом поднял руку, вцепившись онемевшими пальцами в длинные пряди Осаму. Дазай замолчал, взглянув на него с беззвучным отчаянием – таким яростным и беспомощным, что от одного его невидимого звона рушилось натянутое эхо тишины. Сакуноскэ выхаркнул кровь из горла, и, чувствуя, как хрупкая неясность жизни покидает его с каждым мгновением, на последнем издыхании прохрипел: – Позаботься... об Ацуши. Его рука безвольно сползла на пол, чуть смяв повязку из бинтов на лице Дазая, и он замер – теперь уже навсегда. Дазай обессиленно сгорбился. Он отказывался принимать реальную суть происходящего – по крайней мере, сейчас. Тишину заброшенного зала вдребезги разбила громкая трель телефона. Осаму не сразу очнулся, и даже не до конца понял, зачем все-таки поднял трубку и ответил на звонок. – Алло, – бесцветным голосом просипел он. – Зд... здравствуйте, Дазай-сан, это... это Ацуши, – робко раздалось из динамика.