Потерянный в молоке

"Позаботься... об Ацуши" "Позаботиться об Ацуши. Позаботиться об Ацуши. Позаботиться об Ацуши. Позаботиться..." Голова болела. Гудел в тесноте черепной коробке бесконечный поток неясных мыслей, разнося, долбя по стенкам мозга всего одну только суть: Одасаку хотел, чтобы он позаботился об Ацуши. Одасаку умер ради этих слов – своих последних слов, – и потому... Потому Дазай даже не думал перечить ему в его последней воле. "Позаботься об Ацуши" – "Хорошо. Я понял. Я все понял. Я позабочусь. Обязательно", – пообещал себе [ему] Осаму. В глубине своего ледяного сердца вряд ли он понял все на самом деле и до самого конца. Как должна выглядеть настоящая забота ему, пожалуй, все еще предстояло понять самостоятельно...

***

– Можешь считать это своей комнатой. Диван раскладывается, постельное белье в стенном шкафу на верхней полке, подушки и одеяло там же. Одежду можешь складывать вон в тот комод и шкаф, личные вещи – в тумбочку, уличную обувь – в прихожей на этажерку для обуви. Ванная общая, туалет тоже, мыло и мочалки в ящиках под раковиной, стиральная машинка к твоим услугам. Еду из холодильника можешь брать любую и готовить что угодно и на чем угодно, если умеешь и не спалишь мне кухню. Можешь делать все, что не доставляет мне проблем. У меня под ногами не путаться. В мой кабинет не заходить, – последнее предложение Дазай подчеркнул с особой четкостью. – Все понятно? Осаму смотрел вскользь и с прохладным равнодушием, словно исполнял порученные нелюбимой работой обязанности. Ацуши не мог понять, что же на самом деле творилось на уме у этого человека – стоящий перед ним Дазай, несомненно, был тем же самым опасным озорником, которого он впервые встретил в уютной комнате на втором этаже кафе, но вот только... от нынешнего Дазая словно не осталось и капли того лукавого озорства. И такой Дазай пугал ничуть не меньше. У Ацуши было много вопросов ("Почему вы привели меня к себе домой?", "Зачем я здесь?", "Почему вы говорите так, словно я должен провести у вас в квартире остаток своих дней?", "Почему я не могу вернуться к ребятам и забыть тот кошмар в кафе?", "Где Ода-сан?"), но он боялся задавать их, боялся говорить в принципе – ему казалось, что любое слово, любой неловкий звук сейчас способен разозлить Дазая в край. Поэтому мальчик лишь сдавленно сглотнул и коротко кивнул, чувствуя, как от нехорошего предчувствия неприятно сосет под ложечкой. Дазай удовлетворенно кивнул в ответ и, развернувшись и не сказав больше ни слова, направился в свой кабинет. Ацуши опустил голову и невольно поджал губу. Вопросов было много, и пугающая неизвестность так и не позволила ему не задать хотя бы один: – Дазай-сан... А когда вернется Ода-сан? Накаджима вздрогнул от своей опасной смелости. Дазай молча остановился у двери. Его рука, уже было готовая открыть ее, дрогнула и крепко сжалась на ручке – Ацуши показалось, что она вот-вот треснет под натиском железной хватки. Аура вокруг Осаму вмиг почернела, вея морозом холодной боли. –...Никогда больше не спрашивай меня об этом, – глухо проговорил он, не поворачивая головы, и скрылся за дверью, резко хлопнув ею напоследок.

***

Жизнь не текла своим чередом, только делала вид. Дазай знал, что так, как прежде уже никогда не будет, и могильная плита с надписью "С. Ода" как нельзя ярче напоминала ему об этом. Единственный друг – тот луч, который, казалось, один во всем мире способен был подсказать дорогу к потерянному ключу, скрывающему за своей тайной суть смысла жизни – умер, и умер прямо у Дазая на руках, так жестоко заставив навсегда перевернуть привычный уклад его существования. У Осаму больше не было проводника – не было ведущего из лабиринтов тьмы огонька, – он будто бы внезапно ослеп, беспомощно осев у стены в кромешной темноте. Не было отдушины и мотивации – и зачем это все, если оно везде одно и всегда мерзко-скучное. У Осаму словно больше не было дома, и он до сих пор не понимал, почему позволил себе потерять того единственного человека, к которому так искренне тянулась его уставшая душа. От этого человека остался разве что... Дазай испытывал странные чувства к Ацуши. Непонятные, перемешанные и неоднозначные. Ацуши стал его новым смыслом, точнее, забота о нем – Осаму отчего-то так ревностно хотел верить, что оставшееся после смерти его проводника поможет ему встать с колен, снова прозреть и заново продолжить путь. Надо бы только было... понять его. Дазай прекрасно осознавал весь эгоизм своих стремлений, и ему становилось тошно от самого себя – нет, нет, совсем не так он относился к Одасаку и совсем не так должен был относиться к его последнему слову. "Позаботиться об Ацуши". Забота уж точно не подразумевала под собой использование для личных целей. Дазай не умел заботиться так, как этого хотел бы для Накаджимы Ода, и от отчаяния собственного бессилия ему, порой, хотелось кричать. Слишком часто Осаму думал о том, что было бы проще, если бы Ацуши погиб еще тогда, вместе с остальными детьми. Что бы тогда сказал ему Одасаку перед своей смертью?.. Может, указал, дал бы точное направление к потерянному ключу, скрывающему за своей тайной суть смысла жизни? Порой Дазай доводил себя до больной ненависти, ненавидя Ацуши за то, что выжил он, а не Ода. "Чем этот мальчишка лучше Одасаку?", – думал Осаму. – "Почему он жив, а Одасаку – нет? Почему судьба не могла распорядиться иначе?!" Дазай думал так, с почти отвращением и злобой смотря на запуганного мальчика, и ему приходилось уходить в свою комнату, чтобы сдержаться и не ударить его. Осаму боялся причинять Ацуши физический вред – не для этого Сакуноскэ отдал свою жизнь, и со всей точностью он не желал, чтобы после его смерти Дазай издевался над ребенком, который был ему дорог. Чувство вины и долга перед мертвым целиком поглотило его в сети своего капкана – а ведь совсем недавно оно казалось Дазаю полной бессмыслицей. В жизни Накаджимы Осаму не учавствовал. Пускай он и жил под его крышей, но их словно бы ничего и не связывало – они были абсолютно чужие и далекие друг для друга. Дазай в упор старался не замечать присутствия мальчика в своей квартире – он стал реже появляться дома, а если и появлялся, то почти не выходил из своего кабинета, с головой погрузившись в серо-кровавую рутину мафии, – поэтому практически все время Ацуши был предоставлен самому себе. По своей покорной натуре он не умел перечить, безмолвная тишина квартиры никогда не рушилась даже невольно оброненными словами – разве что редким шелестом страниц. Накаджима послушно выполнял порученное – не путался у Дазая под ногами, – и большую часть времени проводил в отведенной ему комнате, читая и пытаясь самостоятельно учиться. Иногда он выходил на улицу за продуктами. Лишь один раз Ацуши тихо спросил у Дазая, можно ли ему купить для себя новую книгу, Дазай ответил, что на карманные деньги, которые он выдает ему каждую неделю, Ацуши волен покупать себе все, что вздумается. Больше никаких вопросов мальчик не задавал. На "карманные расходы" Осаму выделял ему неприлично много – по крайней мере, так казалось Накаджиме. Хотя, о доходах главарей мафии ему было известно, поэтому он пришел к вполне логичному выводу, что для самого Дазая такие суммы ничего не значили. Эти деньги были просто-напросто причиной не пересекаться с ним лишний раз, Ацуши понимал это и без объяснений. Он и не возникал, существуя в большой холодной квартире словно невидимым призраком, благодарный уже и за то, что имеел – все лучше, чем приют. Но очень странным Накаджиме казалось непривычно долгое отсутствие Оды. Сакуноскэ до сих пор не вернулся за ним, мальчик ничего о нем больше не слышал. И напряженное неведение заставляло сильно беспокоиться. Почему же... Ода-сан бросил его? Что он сделал не так?..

***

– Одасаку больше никогда не придет. Его убили "Мимик". Ацуши со звоном выронил из рук ложку. Губы дрогнули, а в глазах мелькнуло непонимание – он не поверил. Точнее, не захотел. Утро уже с самого пробуждения показалось ему странным – перемены привычного круга повседневности начались еще во сне, и со всей точностью Ацуши они не нравились. Ночью ему впервые с выпуска из приюта приснился кошмар, а за завтраком к нему неожиданно присоединился Дазай, который в обычные дни к этому времени уже был на работе. Безмолвное присутствие Осаму немного напрягало, но он, казалось, был совершенно безразличен к мальчику, задумчивыми глотками осушая свою кружку с кофе, так что Накаджима решил последовать его примеру и перестал обращать на него внимание. И потому его внезапные слова прозвучали страшной вспышкой в умиротворенном сознании Ацуши. Дазай сказал их так просто, словно сообщил о приближающемся дожде, а не о смерти близкого человека. Ацуши с тупым неверием остекленело смотрел на него, Осаму непроницаемо глядел в ответ. И снова Накаджима понятия не имел, что творилось на уме у этого человека. Захотелось заплакать. – Нет... – дрожащими губами прошептал мальчик, сглотнув вставший поперек горла ком. Дазай молча встал и поставил недопитую кружку на стол. – Мы идем на улицу. Через пять минут жду тебя в прихожей, – бросил он и, развернувшись, скрылся в полутьме коридора. Ацуши медленно осел на пол, обессиленно опустив голову. Он отказывался... отказывался от слов Дазая и от своей веры в них. Как можно сказать такое и просто... уйти? Кошмар из сновидений не мог повториться наяву – подобная несправедливость была бы слишком жестокой даже для их пропащего мира. – Ты собираешься? – вновь послышалось из коридора. Накаджима поднял мутный взгляд. Дазай стоял в дверном проеме, не мигая, смотрел на него блестящим прищуром темных глаз, и первый раз Ацуши увидел в них хоть что-то, помимо серого равнодушия – глубокую, скорбную печаль... Голова сильно закружилась.

***

Осаму привел его на кладбище, к могиле Сакуноскэ. Они молча остановились у надгробия и помолились, вслушиваясь в шелест густой листвы. Словно плач, роняющий зелеными листьями горькие слезы об усопших... Ацуши опустился перед плитой на колени и мягко коснулся вырезанного на ней имени, невесомо проведя пальцем по плавному изгибу буквы "С". Глаза вмиг наполнились жгучей влагой. – Тебе нельзя плакать. Если ты не выдержишь его смерти и начнешь губить и жалеть себя, я ударю тебя. Не думаю, что Одасаку растил из тебя нытика. Накаджима взглянул на Дазая, глотая соленые слезы, а затем прижался лбом к холодному надгробию и, вздрагивая плечами, беззвучно зарыдал, окропив мертвую землю горячими каплями безумной боли. Осаму тяжело вздохнул и тихо опустился рядом с ним. Чтоже... Утрата Одасаку была их общей утратой.

***

Под электрическое жужжание яркой настольной лампы Дазай устало дописывал недельный отчет. За окном уже давно темнела ночная мгла, освещаемая потусторонним светом полной луны, голубоватые блики магическим свечением отражались в свете фонарей, окутывая спящий город призрачными отголосками страшного волшебства. Хотя, для Дазая город вовсе не казался спящим – мафия всегда царствовала в королевстве ночи. Правда, сегодня он на ночную зачистку не пошел, без капли стыда скинув свои обязанности на Чую, – слишком много переживаний в минувший день пропустила через себя его измученная душа, и монотонное заполнение бумаг пришлось как нельзя кстати – помогало забыться и сосредоточиться на более актуальных вещах. Благо, босс разрешил ему подобное своеволие. Поставив последнюю точку, Дазай устало откинулся на спинку стула, изнеможенно выдохнув, и впервые за весь день полноценно расслабился. Он закрыл глаза. Хотелось спать. Из сонных объятий его вырвал странный приглушенный шум из соседней комнаты – комнаты Ацуши. Осаму с недоуменным недовольством разлепил веки и поднял голову. Ну что там у него случилось? Шум повторился. На этот раз Дазай с ясностью услышал будто бы скрежет мощных когтей по стене. Он нахмурился. И вскочил, когда за стенкой раздался тихий гортанный рык. По темному коридору Дазай стремительно добежал до двери и распахнул ее настежь, не веря играм собственного сознания – да что происходит?! Что-то странное и в совершенстве своей абсурдности с точностью непонятное. Ему никак не могло показаться, ему не могло послышаться, ему... – Что за... черт?.. – только и смог выдавить он, оглушенный резким ярким свечением. Из комнаты, не мигая, на него смотрел огромный белый тигр, блестя чистой мудрой яростью в желтых глазах.