Ценою жизни

«Как это: умирать? — думал Петя, спускаясь за Брюсом по винтовой лестнице в лабораторию. — Больно? Быстро? Успею ли я проститься с Марго и Яковом Вилимовичем? Сколько мне ещё осталось? И в каких мучениях я доживу свои последние минуты?»       Поглощенный злостью на самого себя за то, что не признался раньше, Петя чувствовал над собой неосязаемую пелену — будто сама смерть витала вокруг него. Он был напуган и сбит с толку. За дерзость ли его наказали или за жертву — Петя не знал.       Этот Шварц теперь постоянно всплывал в его сознании чёрным пятном. Пете хотелось обернуть время вспять и попытаться все исправить. Хотя, возможно, он преждевременно отчаялся. В прошлый раз Петя тоже не был готов к тому, что случилось — ни к Волшебным мирам, ни к магическим манускриптам, — но все-таки выстоял и доказал, что может, умеет и будет бороться.       Петя не стал задавать Брюсу вопросов. Очевидно, все объяснения он решил оставить на потом, или же — не посчитал нужным объяснять вовсе. Ведь на этот раз Пете не понадобиться искать выход из положения, все ляжет на плечи самого Якова Вилимовича. Необычно. Было ли Пете неудобно от столь нескромных умозаключений? Безусловно. Но с ним Петя чувствовал себя не так уязвимо, как прежде.       «И что же это, — продолжал думал Петя, — за название такое — Погост?» Не особенно ласкало слух. Учитывая еще и тот факт, что в вышеупомянутом мире ему должны были оказать помощь! Петя не горел желанием исцеляться на кладбище — как-то уж совсем не вписывается в спасение жизни.       — Ты как? — спросил Яков Вилимович, закрывая двери лаборатории. — Держишься?       — Благодарю, ваше сиятельство, со мной всё в порядке.       На самом же деле Пете приходилось переступать через самого себя, чтобы суметь выполнить вполне элементарные вещи, о трудности которых раньше не могло идти и речи. К примеру, на винтовых лестницах у него терялась координация: его заносило то в одну сторону, то в другую.       Пока Яков Вилимович спешно набивал дорожный нессесер стеклянными колбочками со всевозможными снадобьями, о назначении которых Петя мог лишь догадываться, он даже думать не хотел о том, зачем бы они ему понадобились. Выглядело жутко.       Закончив сборы, Яков Вилимович предупредил Петю о возможном обмороке или тошноте — как уж его ослабленный проклятием организм отреагирует, — и они погрузились в портал. Брюса взял Петю за руку.       Дыхание сбилось, сердце в груди затрепетало. Водовороты меняющихся сцен воздействовали на Петю не так, как раньше — не было в них ничего плавного и даже весёлого. Всё тошнотворно кружилось и мелькало. Он был вынужден зажмурился. Ведь если не видеть, можно избежать негативных последствий после приземления. Оно показалось бы Пете мягким, если бы его тотчас же не повело в сторону и он не рухнул на колени.       Перед глазами все двоилось — неясные очертания темного пространства. Петя взялся за виски.       — Петя, — спросил Брюс, наклонившись к мальчику, — тебе дурно?       — Всё в порядке, сейчас отойдёт…       — Будет плохо — говори.       Как только головокружение прошло, Петя огляделся по сторонам — как бы здесь их не застали врасплох! Кругом: темень, хоть глаз коли. По одну сторону высокие кусты, по другую — ветвистые деревья. Не иначе как опушка, только как тут что разглядеть в такую черную непроглядную ночь? С неба устрашающе смотрит желтая луна, в ветвях завывает ветер и филин подпевает ему — монотонно, басисто.       — Да ладно тебе, — сказал Яков Вилимович, — это просто лес.       Петя кивнул. Мурашки то и дело щипали ему кожу. Желание укрыться в теплом месте и уснуть возрастало с каждым новым дуновением ветра.       Брюс, сориентировавшись в этих дебрях, — Петя дивился, каким чудным образом ему это удается, — решил двигаться к югу. Для этого следовало углубиться в чащу.       Петя закашлял.       — Воздух здесь… кхм… больно студеный, ваше сиятельство…       — Замерз?       — Да как бы… и не особливо…       — Ты слаб, потому и холодно. Потерпи — мы обязательно устроимся где-нибудь на ночлег.       — На ночлег?..       Петя не думал, что они станут останавливаться, раз проклятие имеет такие серьезные последствия. Честно, ему сделалось страшно за собственную жизнь. Все-таки кто из нас, храбрых и мужественных, не боится смерти? И ладно бы, если бы эта смерть была какой благородной — например: умереть, сражаясь в бою, или за честь отца и матери. А это что? Порча проклятая от дерзкого языка!       — Яков Вилимович, я полагал, что…       — Как видишь: ночь, — сказал Брюс. — А ночью здесь умнее схорониться. Пойдем, времени хватит.       Да чего ему вообще бояться? С ним же не черт шелудивый, а сам Брюс! Если он говорит, что времени достаточно, значит, Петя не должен беспокоиться. Размышлять ему не очень-то сейчас и хотелось. Он был сконцентрирован на ветре, пробирающим до самых костей. Обычно, когда идешь в размеренно быстром темпе, и в лютый мороз согреваешься быстро, а тут… Стуча зубами, совсем озябший, Петя не глядел по сторонам, только под ноги, которые словно сковали железными путами. Поспеть бы за учителем — не хотелось Пете быть ему еще большей обузой.       — Яков Вилимович, — спросил Петя, — долго ли нам еще идти?       — Отнюдь, — ответил Яков Вилимович, — сейчас перейдем через мост, затем свернем по указателям направо и окажемся на окраине города. Это древний город. Обойти его за весь день не получится — такой он громадный.       — И на коляске не объедешь?       — И на коляске не объедешь.       — А как тут все устроено, Яков Вилимович? Какие тут существа живут? Какие тут порядки да правила?       — Да ты, верно, думаешь, что угодил в сказочный мир, дурашка? — хохотнул Яков Вилимович. — Здесь живут самые обыкновенные люди, и колдовство здесь запрещено. Карается законом, причем весьма немилосердно.       — А проклятие — как же? Как же мы его снимем, ежели тут колдовать совсем не можно? Что здесь делают со злоумышленниками, навроде нас? И кто делает? Повесят никак, или — того хуже! — головы поотсекают…       — Мы не злоумышленники, — сказал Брюс, — мы — путники. И головы нам никто поотсекет. И откуда только такие выражения, Петя? Ты же будущий гардемарин, а изъясняешься, как деревенщина!       — Виноват, ваше сиятельство. А в лесу оном есть кто-то еще, кроме нас?       — Никого, кто бы мог нам с тобою навредить.       — Кха-кха… прошу прощения, а почему — Погост? Мы не на кладбище ли, ваше сиятельство? Выйдем небось из лесу, а тут — могила одна на другой.       — Я предполагал, что именно так ты и обрисуешь себе это место.       — Н-ну… а к-как же ж, в-ваше си-сиятельство, ин-наче-то?..       Яков Вилимович до того резко остановился, что Петя нечаянно на него наткнулся.       — Нет надежд на твою честность, так, Петя? — укоризненно сказал Яков Вилимович, зачем-то снимая с себя кафтан и накидывая его на плечи Пети. — Вот так.       Петя опешил.       — Да что вы, ваше сиятельство! Разве дозволено мне носить ваши одеяния?       — Сам подумай: ежели б было нельзя, стал бы я тебе их давать?       — Вы простудетесь из-за меня…       — Мне не холодно.       — Так станет.       — Тебе нужнее, чем мне.       И они снова двинулись в путь. По глухой чаще, навстречу черным, неприветливым зарослям. Тропинка в некоторых местах была притоптанной, кое-где и вовсе виднелись довольно свежие следы.       Петя немного согрелся в теплом кафтане Брюса. Правда, кафтан пришелся мальчику не по размеру — он боялся ненароком запачкать подол и рукава в грязи. И все же он был благодарен Якову Вилимовичу за этот дар. Чтоб какой мальчишка укрывался от холода богатыми одеяниями графа — где это видано? Особенно сейчас Петя не представлял, каково бы ему пришлось без дополнительной одежды — воздух становился холоднее.       Совсем близко послышались журчащие перезвоны ручья. К мосту, значит, скоро дойдут. Петя не чаял момента скорее добраться до теплого пристанища. Силы его были на исходе.       Правда, когда Яков Вилимович остановился, Петя было перепугался, что они заблудились. Откуда ему было знать, что он перепугается пуще прежнего, когда увидит мост, через который им надлежало перебраться на другую сторону? Возможно, когда-то сей мост был красивым и устойчивым, но сейчас жутко представить, какой храбрец бы осмелился его перейти, при этом не свалившись в реку. Течение, кстати, было порядочным. А вплавь до того берега не перебраться: унесет.       — Обходной путь, ваше сиятельство, искать будем? — спросил Петя, кутаясь в кафтан.       — А чем тебе мост не угоден?       — Так ведь он разрушен весь — поглядите. Вон там не хватает доски, а там и вовсе не перепрыгнуть. Полуразрушен он, его на ветру качает, доски оставшиеся — скользкие от речных брызг…       — Мост как мост.       Стоило Якову Вилимовичу проронить эти слова, как одна из дощечек шлепнулась в речной поток.       — Слегка кривоват, однако, — согласился Брюс.       — Быть может, магией починим, а, Яков Вилимович? Раз в лесу — никого: вы ж сами говорили.       — Мы приближаемся к городу, не хотелось бы попасться в самом начале пути. Да и не каждую проблему следует решать колдовством, Петя.       Петя, конечно, был полностью с Брюсом согласен. Но ему и без того было дурно, а тут еще этот треклятый мост!       — Я-то перейти смогу, — сказал Брюс, — а тебе и не придется. Чего же ты переживаешь?       — Как это: «не придется»? — Петя уставился на Якова Вилимовича во все глаза. — Вы меня тута, что ли, оставите?       Яков Вилимович усмехнулся.       — Да куда ж мне без тебя? Тута не оставлю — на руки тебя возьму.       Петя тоже посмеялся этой шутке. Это ведь была шутка?       Когда же оказалось, что это была отнюдь не шутка, Пете стало не по себе.       — Ваше сиятельство, что же вы делаете? Да помилуй бог!       — Никогда бы не подумал, что у тебя столько предубеждений.       — Да ведь не положено, да ведь это… это неправильно!       — Я лучше знаю, что правильно, а что нет, поэтому — замолчи, пожалуйста.       У Пети перехватило дыхание еще сильнее, чем в портале. Он, конечно, не смел сомневаться в силах учителя, однако это скользкое ощущение невесомости, собственной тяготы на чужих руках его совсем не преисполняли энтузиазмом, разве только адреналином, бьющим поочередно: то в голову, то — в грудь.       Капельки воды брызгали со всех сторон. Окончательным решением Пети стало не смотреть, как Яков Вилимович, унижаясь, тащит его на свои руках, осторожно ступая по шатким дощечкам, скрипящим под тяжестью их тел. Петя крепко зажмурил и вцепился в камзол Брюса: аж швы заскрипели.       — Ну вот, — сказал Яков Вилимович, — ты больше напускал. Никогда бы не подумал, что ты такой мнительный, Петя.       Петя открыл глаза, и не поверил им: они перебрались на ту сторону. Но как? Ведь там было никак не пройти, только перепрыгивать! И без магии здесь не обошлось — Петя был готов дать голову на отсечение. Однако задерживать Якова Вилимовича расспросами он не решился. Да тут и посерьезнее задача нашлась: Яков Вилимович заявил, что не отпустит его на землю, так как им следует поторопиться, а Петя, дескать, только шествие задерживает. Он, конечно, в это не поверил, так как, скажите: чем он задерживает? Плетется там сзади — и ладно.       — Я знаю, какой ты выносливый мальчик, — сказал Брюс. — Но тебе следует поберечь силы.       Петя решил не пререкаться — не чета он Якову Вилимовичу, чтобы вступать с ним в споры. К тому же, согревшись в его кафтане мальчик и не заметил, как его медленно заключила в объятия сладкая дрёма.       Открыв глаза, Петя решил, что всё ещё спит, потому что лесные пейзажи сменились городскими слишком внезапно. Ночь была светлой: луна освещала крыши двухэтажных, плотно прижатых друг к другу, домиков. Там, вдали, проглядывались здания выше. Дорога, вымощенная каменными плитами, со временем сточенными, местами треснувшими, а кое-где — втоптанными в грязь, доставила Пете небывалое облегчение. Хотя бы не придется пробираться по сырым тропинкам: туфли пачкать. Ему и в Москве этого добра хватало.       — Ваше сиятельство…       — О, проснулся? — сказал Яков Вилимович. — Тебе не плохо?       Ответить Петя не успел, его вновь одолел кашель с кровавой, жгучей мокротой. Брюс принялся утешать мальчика тем малым, что до таверны, в которой они проведут ночь, осталось немного.       Новый мир, страшное проклятие, рядом — Яков Вилимович: у Пети никак не укладывалось в голове. Ему нестерпимо хотелось домой. Впрочем, поболее прочего, ему хотелось снова оказаться здоровым. И не докучающим Якову Вилимовичу своими болезнями. Он был так ласков с ним, так переживает о нем и заботиться. Удивительным было для бедного Пети также и то, что он совершенно не зол на него. Пойти на такой отчаянный шаг и отправится в опасный путь, чтобы спасти от смерти какого-то мальчишку?       Таверна оказалась чуть поодаль одноэтажных, погруженных в сон домиков. И правильно. Там стояла шумная хохма, доносились пьяные голоса чумаков (во всяком случае, Петя сделал именно такие выводы). Не знал же он об этой таверне ровным счетом ничего, как и о всем Погосте в принципе. Там, быть может, вовсе и не бражники, а люди серьезные, просто отдохнуть любящие после рабочих дней.       Здание было выше тех скучных построений — в четыре этажа да с горящим светом в каждом окне.       — Ничего не говори, доколь не останемся в комнате вдвоем, — шепнул Брюс Пете. Они поднялись по парадной лесенке ко входным дубовым дверям.       Внутри оказалось так светло, что Петя поморщился. Также — теплый аромат алкоголя и резкий запах чужих тел ударили в нос. В таверне было не пропихнуться — это первое, на что Петя обратил внимание. С первого взгляда и неясно было из-за тесноты, насколько велика и обширна зала. Нагромождение столиков, десятки толпившихся у барной стойки, куча разодетых в разноцветные платья девиц, разносящих на подносах аппетитные кушанья и напитки. Да тут никак весь честной народ собрался!       Однако, что понравилось Пете: уютная атмосфера сего хмельного сборища. Праздник ли, выходной — все равно. Свечи бросали желтоватый отблеск на веселые лица людей и бревенчатые стены. Стойка же, щедрая выпивкой, и винтовая лестница за нею, наоборот — стояли в тени.       Яков Вилимович задержал одну из работниц: спросил, как бы ему встретиться с хозяином таверны и заселиться в комнату.       — Ожидайте, приглашу.       Стоит отдать служащей должное — она не заставила себя долго ждать: вышла из главной залы и уже спустя пару секунд вернулась обратно.       — Пройдемте, — сказала она, — хозяева в комнате ожидают.       Девушка проводила Якова Вилимовича и Петю вглубь залы, в комнату, где располагался кабинет хозяев. Там за широким столом восседало двое мужчин: оба лениво о чем-то беседовали, оба — тучные, оба — незаинтересованные в будущих постояльцах. Подле же них стояла молодая женщина: тонкая, угловатая, со взыскательным взглядом. Ее орлиный нос, особенно в профиль, сдавался таким острым, что Пете сначала показалось, словно он не имеет обычной каждому человеку округленности. А на ее прическе он и вовсе задержал все свое любопытство — чего там только не было! — и всевозможные хитро переплетенные между собой косички, и ленты, закрепленные цветами…       — На какой срок вам понадобится комната? — спросила женщина.       — На одну ночь, — ответил Яков Вилимович.       — Откуда вы? Куда держите путь?       — Мы с севера, направляемся на юг — за Красную границу.       — Долог ваш путь. — Женщина кивнула. Пете почудилось, что того и гляди под габаритами громоздкой прически ещё тонкая шея сломается.       — Комната-то есть, но место в ней одно. Вам достаточно ли будет одного спального места?       Толстяки обернулись, впервые за все время окидывая пришельцев одинаково заинтересованными взглядами.       — Достаточно, — сказал Яков Вилимович. — Нам с сыном многого не надобно.       Петю обдало горячим потом. «Сын»?..       — Сын! — хохотнул один из мужиков, угадывая мысли мальчика. — Не похожи! (Пихая «братца» локтем) Скажи: не похожи!       — Не, не похожи, — отозвался второй, опрокинув в рот чарку водки.       — Он в женушку пошел: смуглый, — сказал Брюс.       — Да где ж он смуглый-то? — приглядываясь, захохотал первый толстяк. — Вона какой бледный!       — Сыщи щас здоровых-то! — отозвался второй толстяк. — Помирают, не спея на свет родиться. К тому ж, они — с севера, балда! — Он сделал небрежный жест в сторону Брюса и Пети. — Здоровьице никак хлопчику поправить? На юге-то вмиг поправится!       — Как мы семерых на ноги подняли — ума не приложу?       — Полно, — сказала женщина. — Пойдемте, в комнату вас сопровожу.       Шли молча. Хозяйка даже не обернулась.       Комната оказалась на самом высоком этаже — четвертом — с видом на блестящие крыши тихих домиков. Пожалуй, живописный вид из засаленного слюдяного оконца был единственным ее достоинством. Стены были сплошь испещрены мелкими дырочками. Потому из комнаты ниже пробивался неяркий оранжевый свет, и бросал ленивые блики на потолок. Кровать располагалась у окна рядом с лавкой, письменный столик — чуть поодаль, на нем — небольшой огарочек свечи. Перед входом помещались старые укладки для хранения одежды и белья. В общем и целом, «эконом-класс» — шикарные дворцовые убранства этой комнате и не снились.       Об уплате хозяйка намекнула как бы вскользь перед уходом. Петя был уверен, что такой «номер» обойдется им не очень дорого.       Петя уселся на трухлявый стул. Яков Вилимович прошелся по комнате: полы скрипели так надрывно, что, казалось, можно провалиться на третий этаж.       — Ну что ж, — сказал Брюс, — одну ночь как-нибудь переживём.       — Вы, Яков Вилимович, занимайте кровать, а я тут посижу.       — Нет, кровать — для тебя.       — А вы?       — Обо мне думать запрещаю. Ложись давай. Без излишних разговоров.       Петя скинул с себя два кафтана, камзол и туфли и улёгся в постель — то, о чём он мечтал.       — Балуйте вы меня, Яков Вилимович…       — Ишь экое баловство нашел — тоже мне!       Петя слабо улыбнулся, натягивая одеяло до самого подбородка — у него страшно ломило кости. Руки никак не хотели согреваться — пальцы не разгибались, ногти страшно посинели.       Яков Вилимович тяжело вздохнул.       — Мне жаль, что это случилось, — сказал Брюс, подвинув стул к кровати и усевшись на него.       Эти слова были пропитаны той долей сочувствия, которое помогло Пете отчасти разобраться в отношении его сиятельства к произошедшему. Хотя возможно, это было и не так — мальчик лишь строил собственные предположения. Однако сейчас он услышал его, Брюса, возмущение гнусным поступком графа Шварца. По сути, Петя не сказал графу ничего столь ужасного, за что бы следовало подвергнуть его такому жестокому наказанию. Он всего лишь защищал учителя…       — Как выйдем в люди, — сказал Яков Вилимович, — не смей на меня «ваше сиятельство» сказать.       — А как же, ваше сиятельство?       — Папенькой зови.       — Папенькой?!       — Именно — папенькой.       Спорить Петя побоялся. Папенька так папенька. Слово Якова Вилимовича — закон; а закон чтить надо.       На этой удивительной, странной и в одночасье пугающей ноте Петя погрузился в долгожданный сон.