Ценою жизни

Столики заметно пустели. Многие уважаемые гости, увлеченные игрою, постепенно направлялись в соседнюю залу — «в танце размять замшелые члены». Сплошь пропитанное запахом табака помещение выглядело омраченным и покинутым. Причем по мере воцаряющейся тишины в игральной зале, в танцевальной — возрастал шум.       Федор Александрович предложил товарищам присоединиться ко всеобщему веселью. Негоже, сказал, обосабливаться от общества! Этим выражением вице-адмирал в очередной раз дал своему окружению понять, что уходить еще рано.       Несмотря на то что Якову Вилимовичу давно пора было откланяться, он понимал: с Федором Александровичем шутки плохи. Поэтому вопреки собственным нуждам, он избрал мудрое решение — уйти, как положено, без обстоятельных последствий. Врагов ему здесь не нужно. Он, конечно, мог прикрыться Петей, но это было весьма неосмотрительно. Нужна была более веская причина покинуть Федора Александровича и его молчаливых, во всем ему поддакивающих, приятелей.       — Вижу я, лицо твое неспокойно, — сказал Федор Александрович Брюсу после душного менуэта. — Стряслось бы ежели что страшное, нам бы доложили — будь уверен. Твой родительский рассудок не сыщет покою?       — Ты абсолютно прав, Федор Александрович, — сказал Яков Вилимович. — Не покойно на сердце.       — Какой же это у тебя сын дрянью такой исключительной хворает? Относительно его, ничто мне не показалось столь удивительным…       — Он с рождения хворает малокровием.       — Занятно, весьма занято. Уповаешь на юге поправить его здоровье? Что ж, разумно. Коль надобно, ступай к нему. Не смею задерживать.       От выпивки у Брюса порядочно кружило голову. Слава богу, от последующего участия в танцах его огородил сам зачинщик «бесчинства». Истинное издевательство — терпеть заурядные его истории, запуганных его товарищей да бесконечные карточные коны! К счастью, ставки были небольшими. Здесь играли больше ради самого процесса, чем ради наживы.       Одно, пожалуй, спасало тухлый вечер — бесстыдные девицы. Сторонницы сомнительной деятельности не дали Якову Вилимовичу раньше положенного смежить очи, развлекая каждая по-своему. Особенно пришлась ему по вкусу Розочка — залучила. Нечто было в ней непринужденное, естественное: завидное чувство юмора ее, к примеру, было как никогда кстати. Разряжала обстановку Розочка отменно: всех товарищей вице-адмирала (и его самого) на ушко Якову Вилимовичу высмеяла. Он был уверен, что и о нем она придумала какую-нибудь язвительную шутку, да смолчала.       Петя все еще крепко спал, когда Яков Вилимович явился. По словам няньки ничего необычного с ним не случилось: почивал да почивал.       — Токмо звал вас потихонечку во дреме, — прошамкала женщина.       У Якова Вилимович едва земля не ушла из-под ног.       — Как — звал?       — Поскрипел чуточку да больше не тревожился. Да и вы бы укладывались, почтенный, — еле на ногах стоите.       Допросить няньку у Якова Вилимовича не получилось: она так быстро юркнула за дверь, что он не успел и слова вымолвить. То ли он был слишком медлителен, то ли она слишком быстра. Очевидно, испугалась остаться с неподвижным мальчиком еще на восемь часов…       Если Петя на самом деле звал его, Брюса, то никак не мог наречь во сне «папенькой» — это же Петя! Вон каких неимоверных усилий ему стоило день назад выдавить из себя это слово! С другой стороны, нянька бы обеспокоилась: не смолчала бы, что мальчик звал папеньку по имени-отчеству…       Странно.       Яков Вилимович проснулся с утра от сильной головной боли — в висках стучало, солнечные лучи, просачивающиеся сквозь полупрозрачные тюли, резали глаза. Правда, Яков Вилимович не успел как следует осознать всю бедственность от злоупотребления алкоголя, потому что Петя исчез.       Брюс вскочил с постели. Особо не раздумывая, он, ошпаренный адреналином, поспешил на поиски мальчика. Кое-как накинув на себя одежду, он выбежал из комнаты в длинный коридор.       — Петя!       Облегчение, перемешанное с ужасом, смешалось воедино: он был здесь, Яков Вилимович успел как раз вовремя. Далеко Петя уйти и впрямь не смог: стоял у иллюминатора, шатаясь и держась за стену. Какое счастье, что его никто не успел обнаружить!       — Что ты тут делаешь?! — сказал Яков Вилимович. — Разве я дозволял выходить тебе из каюты?! Зачем ты ушел?!       Взгляд у Пети был замутнённым. В голове его, как видно, творилась неразбериха. Выражение лица отражало не меньшую вопросительность, чем лицо Брюса, — он как будто и сам пытался припомнить, зачем ушел.       Яков Вилимович не стал дожидаться, пока он сообразит, что ответить — вместо пустой траты времени втолкнул его в каюту. Усадив беглеца на кровать, Брюс потребовал от него немедленных объяснений.       — Мне велено было, — сказал Петя, — господином Кожемякиным Львом Алексеевичем передать вам, чтобы вы встретились с ними. Они знают какую-то тайну, о которой вы тоже должны всенепременно узнать. Они будут ожидать вас внизу — в трапезной.       — Как же ты ему дверь-то отворил?!       — Никак, ваше сиятельство. Я, в то время как Лев Алексеевич войти изволили, почивал еще. Открываю глаза — Лев Алексеевич надо мною стоят. Думаю: что такое? Стало быть, как-то сами в комнату вошли. Я сам бы не пустил, коли бы Лев Алексеевич постучать изволили — вас бы разбудил…       — Что ж ты не разбудил меня, подчас в комнате чужого человека увидал?!       — Лев Алексеевич сказали, что не надобно бы вас покамест тревожить.       — Даже если и правду ты изложил, Петя, что же ты себе позволяешь?! Взял да и вышел! Ну что за своеволие?! Наказать бы тебя, да совесть не позволит руку поднять на хворого!       — Я лишь исполнял наказ господина Льва Алексеевича, — твёрдо сказал Петя. — А наказания не упраздняйте из-за вида моего недужного — как тому полагается, накажите, дабы исправился я!..       — Ладно тебе глупости какие-то болтать. Больно любо принимать наказания за великую честь?       Однако вскоре Брюс смягчился. Все-таки о дурном мальчик и впрямь бы не помыслил — слишком предан. Вопрос в другом: что не так с пассажирами этого проклятого судна, что они смеют вторгаться на постороннюю территорию, того не спросив? Что Федор Александрович вчера, что неизвестный этот Лев Алексеевич — сегодня!       Также невыясненным оставалось и то, каким образом последний проник в каюту — ведь Яков Вилимович был абсолютно уверен в том, что закрывал дверь. Или не закрывал? Этот момент, к сожалению, Яковом Вилимовичем забылся.       Уходя на срочную встречу с господином-незнакомцем, он строго наказал Пете:       — Ни шагу отсюда без моего дозволения.       — Слушаюсь, ваше сиятельство.       Яков Вилимович не сомневался в том, что в загадочном этом обстоятельстве замешан вице-адмирал. Иначе, зачем Льву Алексеевичу безотлагательно посвящать во что-то Брюса, врываться в его каюту и тревожить его сына? Наверняка, он знает что-то о Федоре Александровиче. Зачем в таком случае подвергает себя опасности негласной встречей? Прознай об этом Федор Александрович, обоих ждут серьезные неприятности.       А правильное ли решение принял сам Яков Вилимович, спускаясь в трапезную?       Пышная нарядность залы — уходящей вдаль метров эдак на тридцать — сочеталась с украшенными росписью и позолотой мебелью, искусной резьбой и лепниной. Мраморные колонны, тонкие обнаженные скульптуры ослепительностью своей и величеством, отличались от вдумчивой классической архитектурной композиции. Всего здесь было столь много, что каждой детали уделить внимание не хватало глаз. Петя бы, наверное, пришел в восторг! Увы, не было в трапезной простоты с какой-нибудь изысканной изюминкой. Вместо этого в переизбытке находились изюминки, простоту в которых отыскать было сложно…       Заметив у входа Якова Вилимовича, слуга поторопился проводить его за стол.       — Не спускался ли трапезничать Лев Алексеевич? — спросил он, однако, обескураживая слугу.       — Лев Алексеевич? — переспросил юноша смятенно.       — Он самый. Лев Алексеевич Кожемякин.       — К огорчению, государь, не найдете вы его здесь боле. Господин Лев Алексеевич Кожемякин год тому назад скончался скоропостижно. Вы не знали?