Ценою жизни

Петя очнулся от резко-кислого запаха — в носу и горле больно защипало, глаза заслезились. Острый уксусный аромат едва не задушил его: страх нового приступа прояснил голову. Откашливаясь, он не сразу вспомнил прошедший и катастрофически завершенный обед. В смятении блуждая взглядом по знакомым стенам каюты, Петя позволил панике овладеть всем своим существом. Случилось то, чего он опасался больше всего!       К счастью, Яков Вилимович поспешил успокоить мальчика: нечего тревожиться по пустякам — любые волнения способны спровоцировать удушье. Без драмы, конечно, не обошлось — Петя злился на себя, стыдился своей слабости, просил у Брюса прощения, — однако Брюс, завсегда меткий в выражениях, находил подходящие слова, чтобы Петя не чувствовал за собой вины. В конце концов, он действительно был не виноват.       Петя спас Якова Вилимовича от общества Федора Александровича — это весомый и неоспоримый факт. Куда спокойнее ему будет находиться в своей каюте и хлопотать о самочувствии мальчика, чем слушать этого невыносимого пустобреха! Однако если Федор Александрович и намеревался за обедом пригласить Брюса на вечернюю игру, уже вне всяких сомнений отказался от этой затеи.       Стараясь привести Петю в чувства еще там, в трапезной, Яков Вилимович так и не услышал протокольного гонора вице-адмирала: он обескураженно замер в стороне, с ужасом наблюдая сцену обморока. Тем временем как его товарищи — помалкивающие и солидарные, — предлагали каждый свою помощь, Федор Александрович стоял как истукан. Чего он испугался? Почему не давал распоряжения гостям, как правильно похлопать мальчика по щекам? каким количеством воды сбрызнуть его лицо? Твердость и горячее упрямство, деспотизм и нахальство — словом, образ могучего властелина растворился в парализующей растерянности.       Однако стоит отметить: Федор Александрович в отношении Пети был растерян с самого начала.       Как бы там ни было, все обошлось — мальчик пришел в себя. Только был очень голоден.       — Не ровён час скелетом сделаешься! — в сердцах бросил Яков Вилимович. — Что же ты не ел?       — Не хотелось как-то.       — «Не хотелось»! Это голова твоя есть отказывается, а организм — требует.       В этом была доля правды, но всякий аппетит перебьется с эдакими-то переживаниями! К тому же, тошнотворный привкус крови во рту не особенно давал насладиться, каким бы то ни было, кушаньем. Один разве что кофий перебивал железную горечь, но им злоупотреблять в его положении было опасно. Как объяснил Яков Вилимович, «токсичные» дозы способны вызвать учащение пульса и головную боль. Особенно же опасно употреблять кофий с алкоголем: нежелательные колебания давления приведут к очередному обмороку. А поскольку Пете был необходим настой из вина и алоэ, о кофии следовало забыть.       Удушье наступило вновь.       И было в разы мучительнее перового: на сей раз Петя едва отдышался — настой подействовал не сразу. Испытание оставило на его шее красные отпечатки — как будто от чьих-то пальцев. Несомненно, феномен сей вполне можно было отнести к тому, что он сам случайно сдавил в агонии горло; однако следы были гораздо больше его пальцев.       Петя всеми силами старался не показывать Брюсу своего волнения. Получалось так себе — сколько бы он не предпринимал попыток держаться увереннее, Яков Вилимович насквозь видел его страх.       — Пойдем, — сказал вдруг Брюс, — я покажу тебе кое-что.       Петя опешил: как это — пойдем?       — Куда, ваше сиятельство?       — Тебе воздух свежий потребен; нельзя весь день сидеть в четырех этих стенах.       Воздух, вероятнее всего, не шибко подсобит, просто это могло бы значительно отвлечь мальчика от пережитых неприятностей. Во всяком случае, Яков Вилимович был в этом уверен. Дело-то простое: чем дольше он находится наедине со своими переживаниями, тем сильнее его мучают мысли об удушье. А сейчас в глазах Пети, теряющих заинтересованный всем блеск, вновь засверкало любопытство.       По дороге «на свежий воздух» знакомые вице-адмирала, и он сам, к счастью, не встретились. Скорее всего, у них уже в разгаре карточные игры и водка…       Когда Яков Вилимович и Петя очутились на широкой белоснежной палубе, последний забыл обо всем: и о проклятии и о Фёдоре Александровиче. Его глаза наполнились бескрайним морским простором. Зрелище столь поразительное, захватывающее дух казалось ему утешением за все пережитые терзания!       Фальшборт — ограждение по краям палубы — не был обнесен леерным устройством, что позволяло в полной мере насладиться живописным видом необъятного синего моря. Они оказались на носовой части судна, где туго натянутый трос оказался бы определенно лишним.       Ко всему прочему — ни души. Пете чувствовал себя значительно более комфортно, когда на него не смотрело с десяток любопытных глаз.       — Клянусь, ваше сиятельство, — сказал Петя, опираясь на фальшборт, — ничего более превосходного мои глаза раньше не видели! Здесь не жаль, пожалуй, встретить смерть…       — О смерти в твои лета думать не положено, — сказал Яков Вилимович.       — Знаю, — угрюмо пробормотал Петя.       — Следует кой-когда отпускать то надуманное, что растишь ты в сердце. Отпусти свои беспокойства — и тебе станет легче.       — Господь, верно, наказал меня, Яков Вилимович, за…       — Наказал тебя граф, а не Господь! — отрезал Яков Вилимович. — Я сожалею, что ты оказался жертвой темного мага; но пойми: тому виной не ты вовсе.       — Если б я не встретился бы ему в тот вечер…       — Он проклял тебя не за то, что ты заступился за меня, Петя. Он проклял тебя, чтобы насолить мне, как же ты не понимаешь?       — Но зачем ему это? Что он хочет доказать?       — Подумай сам.       — Графу Шварцу вздумалось измышленным превосходством затмить вас?       — И вовсе оно не измышленное, Петя. Хотя бы по тому, что мы сейчас здесь. Он сильнее меня.       — Что вы такое говорите, Яков Вилимович? Вас не способен затмить никакой маг, будь то светлый или темный!       Яков Вилимович улыбнулся.       — Я благодарен тебе за столь теплое признание, однако повторюсь: сам я не в силах избавить тебя от проклятия.       — Если меня не станет, граф Шварц…       — …одержит победу — да. Но этого не будет.       Яков Вилимович был настроен решительно, и Петя в нем не сомневался. Сомневался он в собственных силах: проклятие Шварца слишком мощно, он ндва держиться на плаву. Удушья серьезно потрясли веру мальчика в спасение. Разум его неволил дурман уныния — никогда так сильно он ни в чем не отчаивался, никогда не чувствовал себя таким слабым.       Не зря ведь Брюс его так балует: угощает кофием, рассказывает о службе и показывает поразительный морской пейзаж, увидеть который Петя мог лишь во сне. Также он терпеливо выносит его «дерзкие» вопросы и прочие причуды, потому что знает: Пете осталось недолго.       Как бы хотелось ему думать о прекрасном, хотя бы сейчас.       Тишина, сгустившаяся над ним и Брюсом, показалась бы неловкой будь они в комнате; здесь же и впрямь понятие времени испарялось. Понемногу отходя от пагубных размышлений, Петя погрузился в такие же мечтания — мечтания, увы, далекие и неисполнимые. Стоит ли в таком случае думать о них? Думать о будущем? Будет ли оно — это будущее? Даже мечты омрачены глубокой скорбью…       Из безотрадной пучины мыслей Петю вывела появившаяся на палубе девушка. Она поздоровалась с Брюсом, тот приветливо кивнул ей в ответ. Петя не знал, откуда они знают друг друга, но был уверен, что эта доброжелательная особа в причудливом откровенном наряде им не враг.       — Могу я побеседовать с тобой, — сказала девушка, взяв Брюса под руку, — с глаза на глаз?       — Да, конечно, — сказал Яков Вилимович.       Оставаясь у фальшборта, Петя был рад побыть наедине с собой: ему хотелось представить себя здоровым, полным жизни. Он хотел восстановить утерянные грезы. Проклятие ведь не способно отнять у него мечту, насколько бы безумной она не была.

***

      Якову Вилимовичу, конечно, не хотелось оставлять Петю в таком состоянии одного: все-таки он едва стоит на ногах. «Всё в порядке!», — заверил он. А Розочка настаивала на интимном разговоре.       — Отчего ноченькой прошедшей так скоро ты ушел? — спросила она.       — Не обижайся, — сказал Брюс, — к сыну поспешил: болеет он.       — А я уж было огорчилась — думаю: никак Федор Александрович моего ненаглядного чем обидел! Искала тебя, ждала, когда придешь — извелось сердечко. Не во гнев будь сказано, ан виноват ты, Яша!       — Это в чем же я перед тобой виновный?       — Не сказал ты мне о сыне, словно знать мне и не нужно. — Розочка обиженно опустила голову на грудь и глубоко вздохнула. — Чем он хворает?       Прежде чем ответить, Яков Вилимович обернулся к фальшборту, где оставил Петю. Паника сжала сердце — мальчика там не оказалось.       — Куда он девался?.. — Слова Розочки донеслись до Брюса словно издалека. Не теряя времени на бесплодные обдумывания, он поспешил высмотреть его в синеве тяжелых волн. Ведь и дураку ясно, что за столь короткий промежуток времени, Петя никуда бы с палубы не делся (если только ему вновь не явился призрак Льва Алексеевича)!       Не успел Яков Вилимович увидеть тонущее тело, как громогласный выкрик наверху разорвал воздух:       — Человек за бортом! Человек за бортом! Свистать всех наверх! Баркас к спуску!       Петя был без сознания: его тело держалось на поверхности недолго — спустя считанные секунды, его забрала в роковые объятия глубокая морская пучина.       Понимая, что мальчик уйдет ко дну раньше, чем часовые матросы придут на помощь, Яков Вилимович решил действовать неотложно: стянув с себя кафтан, он сделал решающий судьбу Пети прыжок.       — Иисусе Христе, стой!       Это было последнее, что услышал Яков Вилимович перед погружением в леденящую морскую гладь. Уши тяжело заложило — все звуки мигом заглушились резким водяным проникновением. Насквозь вымокшая одежда сковывала движения. Яков Вилимович не обращал внимания на свербящую резь в глазах и носу — чувства на этот миг притупились бьющим в голову адреналином.       Петя уходил ко дну. Страшно представить, сколько он находится без воздуха, сколько воды наглотался!       Не раздумывая ни секунды, Яков Вилимович насколько было возможно быстро подплыл к мальчику, схватил его за безжизненно вытянутую руку и подтянул обмякшее, бесчувственное тело к себе. К счастью, он не успел погрузиться глубже четырех— пяти метров; а Якову Вилимовичу удалось, следуя за ним без лишних промедлений, выиграть время.       Исполинские паруса были сложены, судно легло в дрейф. На сигнал тревоги, перебивая друг друга, выбежали пассажиры. Тесно сгрудившись на палубе, каждый старался увидеть собственными глазами уникальное зрелище. Эким темпом за бортом могли оказаться не только Петя и Яков Вилимович, но и те любопытствующие зеваки с биноклями в руках: чуть ли не всем телом перегибались через фальшборт.       Спасательный баркас был спущен на воду, когда Яков Вилимович вынырнул. Сверху донеслись восторженные возгласы пассажиров: увеселение в самом разгаре. Фейерверков только не хватало.       Мичман протянул руки к бездыханному телу мальчика, гребцы помогли Якову Вилимовичу взобраться в качающийся на волнах неустойчивый баркас. Не успевая как следует перевести дух, он мгновенно поспешил вернуть Петю к жизни искусственным дыханием.       Гребцы под взыскательными командами мичмана налегли на весла; они оказались не так уж и далеко от корабля. Поэтому спустя какое-то мгновение, действуя сноровисто и точно, они уже поднимались на палубу.       Сверху, перекрикивая толпу, басистый голос командовал:       — И — р-раз! взяли!       Пока баркас поднимали на палубу, Петя и не думал приходить в сознание — того, что делал Яков Вилимович, очевидно было недостаточно. Лишь когда они, вымокшие до нитки, оказались на палубе, пораженные зрители расступилась. Все разом замолчали в преддверии очередной интересной сцены — с замиранием выглядывали из-за спин на мертвенно-белого мальчика и его отчаянного отца, бросившегося в воду.       Игнорируя неуместное молчание, Яков Вилимович до боли вдавливал ладони в грудь Пети; едва не задохнувшись от нехватки кислорода, дышал ему в рот.       — Позвольте сделать это лекарю! — выкрикнул один из зрителей. — Позовите же наконец лекаря, черт возьми!       Однако лекарь не понадобился — Якову Вилимовичу удалось справиться самостоятельно. Когда Петю вырвало первым фонтаном соленой воды, он испытал небывалое облегчение. Все кругом будто приобрело легкую тень безмятежности: Петя жив — большего не надо.       Взгляд мальчика прояснился; откашливаясь от последних оставшихся в желудке кровяных сгустков, он затрясся всем телом. Не успевая толком ни о чем спросить, уже оказался в объятиях своего спасителя — такого же мокрого и холодного.       — Не бойся, — сказал Яков Вилимович, накрывая Петю своим кафтаном, — все будет хорошо.       — Х-хол-лод-дно… — только и выдавил из себя мальчик под неуемные ликования окружившей их публики.