Ценою жизни

Весть о случившимся передавалась из уст в уста до того спешно, что под вечер, когда солнце опустилось за горизонт, не было на судне человека, не знающего о злоключениях Пети. Тем временем, как он пытался согреться в своей каюте, принимая помощь лекарей и поминутно благодаря Якова Вилимовича, обыватели с ног на голову переворачивали грандиозное падение каждый по-своему. Ведь обычно, когда происходят подобные события, сплетники находят тому сотни причин: кто-то утверждал, что мальчик решил покончить жизнь самоубийством; кто-то предполагал, что на судне прячется убийца, толкнувший его в воду; кто-то был уверен, что он поступил так, чтобы спасти отца от неизбежного заключения — ведь, если верить толкам, Яков Вилимович и Петя были совершенно не похожи друг на друга.       Экие смелые злословия, однако, оставались безоговорочно секретными. Никто бы не решился предъявить Брюсу столь веское обвинение: наличие родословной на его запястье и запястье мальчика разрешало всяческие сомнения. За клевету никто не возжелал бы оказаться за решеткой. Хотя решетка — не самое страшное, что могло произойти со лжецом.       В общем, было выдвинуто великое множество причудливых гипотез, почему Петя оказался за бортом, но ни одна из них не была правдивой. Никому не пришло в голову, что он упал в обморок. Слишком просто. Видно же, что здесь сокрыта великая тайна, а не чистая случайность. Таких случайностей, дескать, не бывает.       Также неправильно было бы не упомянуть о сердобольных женщинах, восхищенных самоотверженностью Якова Вилимовича. Не каждый бы осмелился на такое! Осуждающим его необдуманность мужьям, женщины ставили Брюса в пример: ты, мол, валенок экий, собака грешная, бросился бы за детём в море? По-разному отвечали ворчливые мужья, однако ни один ловко вывернутый ответ не удовлетворял очарованных героизмом Якова Вилимовича жен.

***

      Попытки согреть Петю теплыми одеялами и горячими напитками не обвенчались успехом. Любой другой на его месте уже давно бы запарился под шерстяными пледами и одеялами. Чихая и шмыгая носом, Петя тер друг о друга ладони, но синие бесчувственные пальцы упрямо не согревались. О ногах и говорить нечего — он просто их не чувствовал. Обычно Дымка всегда забиралась к Пете на колени, когда чувствовала, что он нуждается в ее тепле, или когда ему просто было нехорошо. Однако ко всем вышеперечисленным огорчениям, мальчик обнаружил, что любимица пропала.       — Она ведь кошка, — успокаивал Петю Яков Вилимович, — найдется. Видимо, спряталась куда-нибудь.       — А что, если она убежала? Здесь было так много людей, стало быть, испужалась да и выбежала.       — Тем более. Вернётся, подчас есть захочет.       Да, лекарей и беспокойных слуг в каюте побывало великое множество. Случайных пассажиров — также. Каждого отныне манила заветная каюта местной знаменитости, поэтому от присутствия проворных постояльцев едва ли не ломились стены.       Когда все соизволили таки разойтись, Яков Вилимович присел на краешек Петиной кровати и взял его за руки.       — Никак не согреешься?       Впервые за время безнадежных усилий нормализовать температуру тела Петя почувствовал настоящее тепло. Как будто коснулся остывающих углей. Тепло от рук Якова Вилимовича приятно разливалось внутри него. Без колдовства здесь явно не обошлось!       Однако Брюс ничего не делал — он сам был в недоумении.       — Что это? — спросил Петя.       — Я не знаю, но если оно тебе помогает, то…       Яков Вилимович придвинулся ближе и заключил Петю в объятия. Тот едва Господу душу не отдал! Но согрелся почти сразу же, и даже было стал проваливаться в сон, когда в каюту пожаловали слуги с чугунной ванной и горячими ведрами воды.       Петя так и разинул рот от удивления. Это еще что за причуды? Снова для него? «Да нет, — уверял себя мальчик, — мне в таких мыться не должно!»       Ванны из такого материала были доступны лишь высшим слоям населения. Да и в самом этом «бессмысленном» приспособлении для богачей нуждались немногие: большей популярностью по-прежнему пользовались бани.       — Она, как знать, фунтов шестьсот весит, — усмехнулся Петя.       — Ну, это ты погорячился, — сказал Яков Вилимович, вставая. — Я пока схожу распоряжусь по поводу ужина, а ты — искупайся, тебе нужно согреться.       — Но ведь вы уже достаточно согрели меня, ваше сиятельство.       — Да разве можно отказать себе в горячей ванной? Только не усни — убью.

***

      В то время большой популярностью пользовалась пословица: «Как ни мойся, белее снегу не будешь». Так вот в случае с Петей с этим вполне можно было бы поспорить. Теперь, когда его кожа приобрела землистый оттенок, после купания он стал еще бледнее, чем был. Словно горячие водные процедуры окончательно смыли здоровый румянец. Хотя почему же «словно»?       Когда слуги унесли ванну и принесли ужин, он снова едва не лишился чувств — голод давал о себе знать. Однако Яков Вилимович был уверен в том, что при виде таких потрясающих блюд аппетит мальчика должен всенепременно разыграться. В моду входили сложные приготовления изысканной пищи: от жареных щучьих щечек и крокетов из картофеля до фаршированных оливками жаворонков. А закуски какие: красная рыба, солонина, икра…       Что ж, Яков Вилимович был прав: Петя буквально набросился на еду.       — Не спеши — подавишься!       Петя что-то промямлил в ответ, но Якову Вилимовичу не удалось разобрать, что именно. Говорил он, впрочем, с улыбкой, стало быть, доволен. Яков Вилимович решил не «проповедовать» Пете этикет — пусть делает так, как ему удобно: неприлично чавкает, ест не теми вилками и облизывает пальцы…       Мальчик заметно преобразился за ужином — весомый шажок к улучшению. Глаза у него радостно блестели, он хохотал и его рот постоянно был чем-то набит. В общем, его кидало из крайности в крайность: то он не ел вовсе, то без разбору объедался.       — Непременно попробуй десерт, — сказал Яков Вилимович. — Места-то еще осталось?       — А что это?       — Персики в меду. Тебе понравится.       Но с персиками мальчик решил повременнить.       — Я, ваше сиятельство, — сказал он, — думал о кофейне этой лондонской, о которой вы мне сегодня днем рассказывали. Вот, думаю, бывали вы в ней подчас, шоколад, наверно, пробовали — а какой он на вкус, шоколад этот? — совершенно не могу представить.       — Видишь ли, — сказал Яков Вилимович, — ежели я и скажу, ты все равно не поймешь. Для того, чтобы понять, нужно попробовать.       — Он похож по вкусу на пряники?       Брюс рассмеялся. Боже милостивый, да это бедное дитя ни разу в жизни не пробовало шоколада — само собой, ему трудно представить, что есть что-то вкуснее пряника!       — Нет, Петя, — сказал Яков Вилимович, отсмеявшись, — шоколад — далеко не пряник.       После этого милого пассажа воцарилась тишина. И судя по виноватому выражению лица Пети, Яков Вилимович догадывался, о чём тот думает и что намеревается сказать.       — Извините, ваше сиятельство, — всё-таки выпалил Петя, — было бы возможно ежели очутиться там вновь, на палубе, ввек б не подошел к фальшборту. Все произошло так внезапно… — Он тяжело вздохнул. — Премного благодарен я вам, одначе выразить благодарность, что греет мое сердце, мне никакими словами красными не изловчиться…       — Буде же тебе в сотый раз повторяться, — отмахнулся Яков Вилимович.       Но так скоро забыть о подобном приключении просто невозможно. Яков Вилимович догдывался, что Петя полагает его жизнь много ценнее своей, и испытывает вину, что учителю приходится возиться с ним, спасать и вообще уделять ему так много времени. Погибнуть в честь мальчишки, которых здесь вешают одного за другим…       — Ваше сиятельство, — сказал Петя, — не сердитесь, ан токмо я все думал о словах Федора Александровича. Могу ли я задать вам вопрос?       — Задавай, — сказал Яков Вилимович.       — Почем сирот здесь требуется истреблять? В чем цель сего постановления?       — Много их, намного больше, чем ты можешь себе вообразить.       — Зачем же казнить? Сурово это, нещадно!       — Да, это воистину нещадно — вернее и не скажешь. Но содержание сирот требует трат, Петя. Понеже государь озабочен воинами, строительством флота, формированием армии содержание лишних отроков будет ему в убыль. Способных работать, достигших совершенных лет милуют — спору нет.       — Зря губит он невинных — губит свой же народ! Правильно ли это?       — Здесь — да. Ты можешь быть с этим не согласен, я могу быть с этим не согласен; только помни, Петя: умен тот, кто в нужное время нем. Выступать против всего мира — неправильно. Какое бы веское чувство отмщения не переполняло твоего сострадательного сердца, помни: одного тебя будет недостаточно, чтобы изменить решение целого государства — изменить целый мир к лучшему. Здесь изменения происходят своим чередом, и не наша это доля — пытаться доказать правильное.       Петя был согласен с Яковом Вилимовичем: ему ничего не оставалось, как принять сии мудрые соображения. И все-таки многое оставалось непонятным — весомая часть фактов пряталась в тени.       — Вы говорите так, — сказал Петя, — словно во главе страны сей небывалой стоит государь наш — Петр Алексеевич: строительство флота, походы… Не будущее ли это России, ваше сиятельство?       — Хвала Всевышнему, нет. Я ведь говорил тебе ранее: Погост почти не отличается от нашего с тобою мира.       — Ан таит он в себе загадок великое разнообразие, ваше сиятельство, кои вы обходите молчанием…       Яков Вилимович нахмурился.       — Ты знаешь достаточно.       На сей раз тон его действительно был строг — Петя не смел ставить под сомнение честность Якова Вилимовича. Безусловно, он оскорбился — это неслыханная дерзость! Даже если он, Брюс, и утаивает что-то, это его личное решение; вольничать Пете не дозволялось ни при каких условиях.       — Язык твой, — сказал Брюс, — враг твой, Петя. Я прощаю тебя, ведь твое любопытство естественно. Однако помни: любопытствуй да не забывайся.       — Слушаюсь, ваше сиятельство. Я вовсе не хотел вас обидеть…       Петя втянул голову в плечи, надеясь избежать гнева Якова Вилимовича.       — Боже ты мой, — сказал Брюс, — неужто я так суров?       Подняа взгляд на Якова Вилимовича, Петя, однако, резко изменился в лице.       — Что? — сказал Брюс.       Однако Петя не шевелился: продолжал ошеломленно смотреть на Якова Вилимовича. Пристальный взгляд его стал подозрительным. Подавшись вперед, Петя неприлично перегнулся через стол, опираясь на локти.       — Ваши глаза… — сказал шепотом.       Брюс не успел выразить замешательства, как Петя схватил нож и выпорхнул из-за стола. Оборонительная позиция его была, правда, весьма ненадежна: направленный на Якова Вилимовича нож дрожал в слабой руке. Если бы на месте Якова Вилимовича здесь оказался всамделишный неприятель, Петя бы свалился после первого же удара.       Брюс встал из-за стола, за чем последовал истошный крик:       — Не подходите! Не подходите, слышите?! Стойте там, где стоите!       — Петя, что ты?..       — Где Яков Вилимович?! Что вы с ним сделали?! Нет! Стойте! Не смейте подходить! Ваши глаза горят дьявольским огнем! Я видел это! Видел! Отвечайте — где Яков Вилимович?!       — Петя…       — Я нанесу вам удар, ежели осмелитесь подойти! Отвечайте!..       Галлюцинации Пети перешли на новый уровень. На место воображаемых шорохов встали его настоящие страхи: Петя немало беспокоился о том, что учитель угодит в неприятность и противник примет его облик. Обманывая, он будет допытывать Петю о намерениях Брюса — страшнее этого могло быть лишь предательство самого Брюса!       И пока Петя бормотал под нос молитвы, избавляющие «от обольщения богомерзкого и злохитрого антихриста», Яков Вилимович, вместо лишенных смысла вразумлений, думал разубедить мальчика иным способом. Ведь главная хитрость нечистого состоит в попытке убедить жертву в том, что его не существует.       Только Петя опередил Якова Вилимовича, сказав:       — Докажите, что вы — это вы! Скажите то, что известно лишь мне и Якову Вилимовичу! Нет, стойте там, в указанном месте, и не шагу вперед! Отвечайте: сколько алтын мне полагается на прокорм за учение в школе?       — В день по пяти алтын.       Петя колебался.       — Нет, это дьявол может знать… Отвечайте: кто оставил на руке Якова Вилимовича шрамы?       — Хмельницкий.       Петя замолчал; но ножа не опустил.       — Все, что я скажу, вряд ли вразумит тебя, — сказал Брюс, — оттого я не стану опровергать твоих сомнений.       — Так ежели это и вправду вы, почем ваши глаза красным огнем горят?       — Скорее всего, это из-за действие сыворотки случилось, которую я принял перед погружением в море. Такое бывает — опосля пройдет.       — У вас такая имеется?       — Как тогда бы у меня получилось спасти тебя, Петя? Ты был почитай на дне — ежели бы я находился столь долго без воздуха, мы утонули бы вместе.       У Якова Вилимовича гора свалилась с плеч, когда Петя опустил нож — поверил в эту чушь.       — Дай мне нож, сынок, — сказал Брюс, протягивая мальчику руку, — поранишься, не дай боже.       Петя повиновался. С опаской. Но повиновался.       — Я понимаю твои опасения, — осторожно сказал Брюс, — это выглядит, должно быть, воистину пугающе.       — Простите, я напрасно сомневался в вас…       — Запомни на будущее: дьявол есть воплощение людских пороков. Дьявол может быть в тебе, но лишь ты управляешь им.       — Значит, его не может быть на самом деле?       — Не может.