Ценою жизни

Наутро, когда Петя проснулся, Якова Вилимовича рядом не оказалось.       Прежде чем уснуть Петя весь измаялся: во сне ведь, чтобы контролировать себя, необходимо обладать какими-то воистину сверхчеловеческими способностями. Петя так боялся нечаянно задеть Якова Вилимовича, что всю ночь просыпался и старался держаться от него на расстоянии.       А когда его не оказалось рядом, Петя думал о том, как сильно ему будет не хватать Брюса, когда они вернутся домой. Да, они по-прежнему будут видеться, но лишь изредка: Яков Вилимович — человек занятой, и в не всегда бывает в башне. В эти мимолетные встречи они снова отдаляться друг от друга. Теплые беседы, искреннее попечение и неусыпная поддержка — всего этого уже не будет.       Петя навсегда забудет отеческую ласку Якова Вилимовича — ту самую, о которой он давно забыл.       У Пети пересохло в горле — в комнате стояла нестерпимая духота, несмотря на приоткрытое оконце. Кажется, снаружи не лучше. В нагретой утренним светом комнате стало достаточно светло, чтобы он смог по-человечески оценить обстановку и понять, кто здесь проживает. С уверенностью говорить о чем-либо пока что рано — Петя еще не видел остальных комнат, а судить по горнице и вот этой самой комнатушке — глупо. Каково жилище само из себя, Петя даже не представлял. Как и того, что его окружает и в каком месте оно находится.       Первым делом Петя выглянул в окошко — оно находилось чуть правее изголовья кровати, поэтому ему пришлось встать коленями на подушки. Что ж, вид из окна не натолкнул мальчика на какие-то конкретные выводы.       Как и полагается, участок был обрамлен крепким забором. За ним — кромка удивительного смешанного леса — живописного, светлого, наполненного многоголосым пением птиц. Словно пуля, выпущенная из ружья, мимо Пети пронеслась большущая оса, унося вдаль тяжелое жужжание. Тут было полно насекомых: и шмели грузно перелетали с цветка на цветок, и пчелы гудели где-то вдали, и белоснежные капустницы беззаботно порхали над травкой и комары протяжно пищали то в одно ухо, то в другое. Одного такого надоедливого кровопийцу Пете так и не удалось прихлопнуть — спустя какие-то секунды на руке уже вздулся бледно-розовый волдырь от укуса.       Повернув голову влево и немного подавшись вперед, Петя увидел рассыпанные по холму, который отсюда казался отвесным, соседские дома. Они находились на возвышенности — наверное, из сада все селение как на ладони. Отсюда же Петя увидел лишь малую его часть, не скрытую высокими деревьями, ярко-зеленая листва на которых приятно шелестела от теплого ветерка.       Втянув в легкие свежий аромат хвои, Петя вернулся в комнату, почесывая комариные отметины на руках. Да, здесь воздух действительно оказался спертым: тяжело пахло древесиной и пылью, блестящей в золотых лучах солнца. Петя опустился на кровать.       Весьма странно — в принципе, как и все на Погосте, — но предметы на стенах, которые Петя не признал ночью, оказали на него впечатление. Большое зеркало в мраморной оправе, резная полочка с ветхими корешками книг, позолоченный канделябр, бархатные шторы с характерным восточным узором и символично весящие на гвоздике старые лапти — пустяки, конечно, по сравнению с настоящей, бывающей ни в одном кровопролитном бое, секирой. Кажется, ей уже лет пятьсот, если не тысяча!       У Пети невольно создалось впечатление, что хозяин дома — немец, плохо разбирающийся в русских интерьерах. Это удивительное смешение нового и старого, зарубежного и родного выглядело в крайней степени несуразно. Ну или хозяин — обыкновенный русский мужик, который стремится ко всему новому и страстно желает наполнить дом западной утварью.       Петя принялся представлять его: как он щеголяет перед соседями во французском кафтане, в шелковых чулках и кожаных башмаках на каблуке с пряжкой, или бантами, а от него все шарахаются, как от черта, да думают, что он умом тронулся под старость лет. Интересно, есть ли у него здесь друзья? Бывали ли соседи в его доме? Подивились ли его богатствами? Или же тут все так живут?       Но ведь Петя совсем забыл о маге! Может, это его дом? В таком случае, разнокалиберное смешение предметов вполне реально объяснить тем, что друг Брюса — натура тонкая, загадочная и непредсказуемая. Маг как-никак. Интересно, что находится в других комнатах? Интерьер такой же дурацкий?       Петя встал с постели и каждый предмет подверг изучению. А как же без этого? Он коснулся всего, что казалось ему интересным.       Вскоре Петя остановился у большого зеркала, начищенный мрамор которого лоснился от теплого света. Орнамент — великолепной, высокой работы. Единственное, что Пете не понравилось в дорогом зеркале — отражение. Он даже сам себе язык показал — дескать, вот тебе, слабак!       Язык был бледно-розовым.       Петя сглотнул. Привычный железный привкус исчез. Как же он мог не заметить? Притерпелся? Скользнув языком по тыльной стороне руки, Петя еще раз посмотрел в зеркало: вдруг неправда? Однако оставшийся на руке мокрый след подтверждал все сомнения.       Кровь исчезла!       Неужели он поправляется? Значит, решил Петя, это и впрямь дом мага! Исцеление началось? Но почему Яков Вилимович не рассказал ему вчера ночью о столь важном событии?!       — Проснулся?       Петя вздрогнул от неожиданности и резко обернулся: на пороге комнаты стояла Розочка. Вместо модного платья на ней был приталенный сарафан, а вместо душного белого парика — узорчатая косынка, из-под которой выбивались рыжие прядки. Очевидно, она была занята работой, так как, войдя в комнату, устало опустилась на кровать и стерла со лба пот.       — Вам нехорошо?..       Вид у нее и впрямь был неважным.       — Отнюдь, — сказала она с тяжелым вздохом. — Работаю вот.       — Где их сиятельство, Розаль Федоровна?       — Уехали.       — Уехали? Куда уехали? Зачем? Когда вернутся?       — Мне почем знать, ягодка? Сказал, к вечеру прибудет. Оставил, понимаешь ли, одну тут горбатится…       — Я могу предложить вам свою помощь?       — Да ладно тебе. Отдыхай.       С этими словами она поднялась и хотела было покинуть комнату, но остановилась на полпути.       — Хотя, — бросила через плечо, — ежели тебе лучше, одежды для работы в ларце подходящие. Поможешь мне в саду?       — Да, Розаль Федоровна, с большим удовольствием!       — Вот и славно! Я рада, что ты поправляешься.       Когда Петя переоделся, Розочка провела его через горницу в сени, всучила древнюю мотыгу и велела выполоть все сорняки у забора — да так выполоть, чтобы ни одного корня не осталось. Что ж, поручение вполне себе сносное, даже приятное в какой-то степени — немного поработать после томительного отдыха, наполнить кислородом затекшие члены. Однако для Пети это оказалось в несколько раз сложнее, чем он предполагал. И дело-то было вовсе не в слабости. Дело было в Розочке — коль бы она не следила за каждым его действием да не контролировала процесс столь взыскательно, Петя, скорее всего, с большее охотой взялся бы за работу.       — Ну кто ж так гребет, ягодка? — поставив руки в бока, отчитывала Розочка. — Поживее! Поглянь — работы много, ан ты все телишься!       Само собой, он бы никогда не признался в том, что ему дурно, и сделал бы все, о чем его попросят, но зной, жажда и голод начинали сводить с ума. Он явно переоценил свои возможности.       Что же делать? Если верить словам Розалии Федоровны, Яков Вилимович вернется только к вечеру. Но почему же он уехал так надолго и не осведомил Петю о своем скором уезде? Зачем оставил их одних? Может, Розочка такая же злодейка, как и Федор Александрович?       Ведь Петя не знал всех подробностей той роковой ночи.       Розочка все время была начеку. Из окна в горнице, где она корпела над обедом, наблюдать за Петей ей было весьма удобно. Она часто выходила на крыльцо, чтобы снова «растормошить» мальчика, который работал слишком медленно и, как ей казалось, неохотно.       Видимо, Розочке, подумал Петя, хочется произвести на Якова Вилимовича хорошее впечатление, поэтому она и решила привести жилище в порядок до его приезда. Вчерашняя беседа явно послужила тому виной. Все просто — вместо неприличных просьб и прельщения, Розочка решила завоевать сердце Брюса трудолюбием. Наверное, она думала, что так он быстрее откликнется на ее чувства? Но ведь не одна Розочка старается привести дом в порядок, не правда ли?       Как бы там ни было, а только вся эта кутерьма с уборкой помогла Пете понять кое-что очень важное: никакого хозяина тут нет и быть не могло. Да-да, безобразное состояние участка говорило само за себя: конюшня распахнута настежь, оконные створки жалобно скрипели от ветра; дверь в баню — заколочена досками; маленькая постройка чуть поодаль — вся покосилась, дощечки прогнили.       Систематическое ворчание Розочки, однако же, начало действовать Пете на нервы. Ему оставалось лишь уповать на то, что заветные часы вечера подкрадутся незаметно, и Яков Вилимович вернется до захода солнца. Но минуты тянулись так медленно, словно время и вовсе остановилось.       Воткнув мотыгу в землю, Петя еле дошел до дома. Сил не оставалось. До очередного обморока — рукой подать.       — Розалия Федоровна, — сказал Петя, остановившись в пороге горницы, — воды можно? Такая жара.       — Отчего ж не можно-то, ягодка? — сказала Розочка, старательно стирая пыль с верхних полок, где громоздилась глиняная посуда. — Вода — в колодце.       Окинув рассеянным взглядом двор, Петя спросил:       — А где ж оный колодец-то?       — Да там он. — Розочка махнула рукой куда-то влево. — Недалек до него путь. Как со двора выйдешь, налево по склону иди, ан там пройдешь еще немного — вот тебе и колодец. Не заплутаешь — видно его. А в доме воды нет — на стирку вся ушла, видишь ли, да на кушанья. Набери-ка пару ведёрок, Петенька, чтоб не ходить до колодца-то нам с тобою опосля! Коромысло для удобства возьми. Ну, возвращайся скорее, отобедаем! Ты небось голоден?       Петя покачал головой. Он и сам до конца не понял, зачем это сделал. Может, потому, что все перед глазами у него плыло, как в мираже? Или потому, что все уже было как-то безразлично? В любом случае, возражать он не смел. Взял ведра и пошел, куда было велено. С энтузиазмом, конечно же. Деревня такая огромная, и всенепременно нуждается в изучении. Еще б звезды в глазах не прыгали, было б замечательно! Из-за головокружения Пете приходилось довольно часто останавливаться, чтобы отдышаться и не дать себе упасть.       Спустившись со склона, он не представлял, как вновь заберется на него, да еще и с ведрами, наполненными водой. Стоя здесь, на тропинке, вдоль которой тянулись соседские дворы, он уже не мог наблюдать тех потрясающих видов, открывающихся с участка и, соответственно, объять невероятных масштабов деревни. Зато мальчик мог любопытно разглядеть такие разные владения и почувствовать настоящую свободу. Здесь действительно легче дышалось. Город, с его бешеным ритмом и неусыпным давлением не шел ни в какое сравнение с тихой деревушкой.       Видимо, от жары все попрятались по домам, а иначе, как объяснить это неестественное затишье? Жара-то и впрямь стояла удушающая. И спросить не у кого, где этот треклятый колодец!       Идти становилось все труднее — солнце пыталось уничтожить мальчика. Как вдруг.       — Петя!       Петя обернулся и увидел Якова Вилимовича — он вёл под уздцы рыжую кобылу рысистой породы.       — Ваше сиятельство, вы уже вернулись?       — Да, с делами справиться получилось быстрее, чем я думал. А ты чего здесь?       — За водой пошёл.       — В таком состоянии?       — Да в каком?       — Будто сам не знаешь! Ну, пойдем, колодец неподалеку.       Они прошли ещё немного по тропинке и оказались в тени большой ветвистой ивы. Пока Брюс набирал воду, Петя сказал, что чувствует себя гораздо лучше.       — Вижу, — улыбнулся Яков Вилимович. — Я по поту понял — капли самые обыкновенные.       Петя стер пот со лба.       — А ты отчаянный, — продолжал Яков Вилимович. — Чуть лучше стало, уже за водой отправился.       — Да меня Розалия Федоровна попросила. Она устроила генеральную уборку и наготовила всего.       Петя чуть не сказал: «Для вас старается», но решил, что это прозвучало бы издевательски и вовремя себя остановил.       — Вот неугомонная-то женщина, — сказал Брюс.       Хихикнув, Петя отвлекся на лошадку, тихо пасущуюся рядом.       — Ваше сиятельство, где вы такую красивую лошадь взяли? Можно погладить?       — Да разве тебе откажешь?       Протянув ладонь к лошади и осторожно погладив ее по большой, слегка шершавой голове, Петя снова задал вопрос:       — А как ее зовут?       Яков Вилимович ухмыльнулся.       — Ягодка.       — Розалия Федоровна её, что ли, называла?       — Да нет, хозяйка сказала, её всегда Ягодкой звали.       — Хозяйка?       — Мы снимаем у нее дом.       — А-а…       — Умеешь ездить верхом?       — Умею.       — Сносно?       — Не знаю, наверное, сносно.       Петя был полон решимости взобраться на лошадь и поскакать, куда глаза глядят! Но сейчас ни о каком «прокатиться», разумеется, не могло идти и речи; Яков Вилимович ведь совсем не то имел в виду, когда так легко предложил Пете занять место в седле. Да и что он, совершенно лишился ума, что ли? Петя едва держался на ногах, какие ему конные вылазки? Ему предстояла лишь скромная, легкая прогулка.       — Успеешь еще, — подбодрил Яков Вилимович, помогая Пете удобно устроиться в седле.       Вскоре после того, как все приготовление были закончены, Яков Вилимович, снова взяв Ягодку под уздцы, вывел ее на тропинку из щедрого тенька под ивой. Петя вдруг вспомнил, как много лет назад, когда он был еще совсем крохой, отец частенько катал его вот так на своей лошади: придерживая за спину одной рукой, держал уздцы — в другой. Время от времени отец оборачивался к нему и о чем-то ласково ворковал. Петя совсем не помнил, что именно — ему тогда было не больше четырех лет.       Удивительно, но из памяти его по прошествии лет не стерлась улыбка отца — он видел ее столь же отчетливо, как краски мира вокруг, стоило только закрыть глаза. Несмотря на то что лик его день ото дня становился все более призрачным и стертым, улыбка не умирала.       Поглаживая Ягодку по густой гриве, Петя улыбнулся своим воспоминаниям и расслабился. Да и как тут не расслабишься, когда окружает такая благодать? Поглядывая по сторонам, изучая великолепные раздолья и дворы, Петя внимательно слушал Якова Вилимовича — многочисленные вопросы, касающиеся Чернолесья и дальнейшего плана действий, он снова решил оставить для более удобной обстановки (чтобы, как знать, Петя не рухнул наземь из седла!), и поэтому рассказывал ему о лошадях.       Не совсем то, что Петя хотел бы сейчас услышать, но из уст Брюса лишних речей не бывает. И быть не может. Впрочем, мальчик нисколько не удивился, когда он заговорил с ним о лошадях. Все знали о любви Якова Вилимовича к этим удивительным созданиям, и, как полагал Петя, завидовали его щедрым конюшням, состоящих из самых лучших породистых и холеных лошадей. Марго сама рассказывала Пете, об этих фантастических конюшнях: «В Смоленске, — говорила, — и Рославле у папеньки полсотни лошадей стоит, да мастей разнообразных, тебе и не снилось!»       — А Ягодка, ваше сиятельство, — спросил Петя, — могла бы заслужить место в ваших конюшнях?       — Вполне. Хотя бы за то, что подсобила нам в трудный час.       — Забрать с собою изволите?       — Боюсь, что хозяйка не продаст ее ни за какие деньги.       Розочка стояла на крыльце и, поставив ладонь козырьком, тревожно выглядывала на тропинку.       — Господи! — Она по-старушечьи перекрестилась двумя перстами и отварила ворота. — И зачем я только это сделала?!       — Что? — Яков Вилимович помрачнел. — Что стряслось?       — Я так волновалось за Петеньку, думаю: «Зачем же ты, дура, малого отправила в такую даль такого больного?..»       — Да Господь с тобой, матушка. Нечего так пугать, все в порядке с ним.       — Слава Богу, а то я уж думала, ты мне голову оторвешь!       — Ты ж не хотела дурного.       — Нет, что ты!       Тем временем, как Розочка благодарила Всевышнего за милость, Яков Вилимович помог Пете слезть с лошади. Он повёл её в конюшню.       — Пойдем, — сказала Розочка Пете, — пойдем, ягодка, скорее в дом!       Пете даже стало ее жаль: она не находила себе места и кружилась вокруг него, как пчелка, не зная, чем угодить. От нее исходил холодный страх: глаза лихорадочно бегали, руки тряслись. Однако играла ли она, или действительно чувствовала свою вину, Петя не знал и, если честно, не хотел знать. Он ничего не имел против Розочки, да и врага в ее лице видеть тем более не пожелал бы.       — Да не переживайте вы так, — сказал ей Петя. — Я ж живой.       — Да где ж ты живой-то, Господи?! — затряслась она. — Вона какой бледный!       Когда на пороге горницы показался Брюс, Розочка вся затрепетала.       — Я велел тебе приглядывать за Петей, — начал Яков Вилимович спокойно, — зачем ты его одного-то отпустила?       — На месте сдержать не сумела — эк помощник! — тем не менее затараторила Розочка (казалось, от страха у неё сейчас случился приступ). — Вызвался сам помогать, хотя я говорила, я наказывала ему не прикасаться к домашним к моим делам!..       — Успокойся. Ничего страшного не случилось, но могло.       — Я так виновата! — Из глаз девушки брызнули слёзы, она бессильно рухнула на лавку. — Прости меня! Прости!       — Петя, — сказал Яков Вилимович, — нам с Розалией Федоровной нужно поговорить. Оставишь нас?       Петя поклонился и быстро прошмыгнул мимо Якова Вилимовича в коридор.