Ценою жизни

Пожалуй, единственная положительная сторона случившегося — успешно сорванная трапеза.       Яков Вилимович был встревожен состоянием Пети не меньше его самого. При всем при том он должен был выглядеть так, словно ничего не происходит, — быть таким же спокойным и уверенным. Ведь излишней озабоченностью Брюс бы лишь усугубил худшие опасения мальчика, поэтому все беспокойства оставил при себе — пресек на корню и затолкал настолько глубоко, насколько позволяло самообладание. Ведь Петя всегда чувствовал в Якове Вилимовиче то невозмутимое спокойствие, изливающееся мощными волнами, как самая несокрушимая энергия в мире — как самые чистые флюиды.       Яков Вилимович просто не мог позволить себе возбуждения и нервозности, переполняющих его сердце, особенно — в такой сложный для Пети момент. К тому же подобное поведение было весьма нетипичным для Брюса. Розочка, вот например, оказалась из того большинства людей, которые не могут так просто успокоиться. Она весьма бурно на все реагировала: металась, тараторила, лезла под руку. Также ее откровенно удручало спокойствие Брюса, и она начала было высказываться — нельзя же, мол, так холодно ко всему относиться! Но Яков Вилимович промолчал, и вместо пустой траты времени, решил скорее уложить Петю в постель.       Кровотечение успокоилось, как только он опустил голову на подушки. Что ж, это было не самое страшное, через что Пете предстояло пройти.       Проклятье — непредсказуемо. Можно облегчить симптомы, но вскоре оно, так или иначе, погубит. Хватит ли Пете сил? Есть ли у него так много времени, насколько рассчитывал Яков Вилимович? Не зря ли они задержались в Чернолесье так надолго? Петя был еще слишком юн для столь мощного «удара». Будь он взрослее, ему бы легче удалось перенести все тяжбы проклятия.       — Мы справимся с любыми трудностями, — сказал Яков Вилимович, взяв Петю за руку — влажную и холодную. — Подчас вместе мы, Шварц теряет свое воздействие — забыл?       — Я знаю, ваше сиятельство.       — Тогда в чем дело? Почему ты дрожишь?       — Я испортил трапезу.       — И что?       — Вы сердитесь на меня, ваше сиятельство?       — Сержусь! — пошутил Яков Вилимович.       Петя слабо улыбнулся.

***

      — Варвара Михална обещала поделиться новостями из города, — сказала Розочка, все еще мрачная после столь эмоционально тяжелого дня.       Нельзя сказать того же самого о Брюсе — он был больше задумчив, чем мрачен, и Розочку почти не слушал. Так что пытаться завязать с ним диалог оказалось сплошным неудовольствием. Его более интересовали лечебные травки, чем насущные проблемы — еда, к примеру, скоро закончится, воды бы следовало натаскать, закончить с прошением к портному. Время идет, в умелых руках платье будет готово через недели три, не меньше. А как быть с мастером родословных?       Розочка и сама не знала, почему ее волнуют его проблемы. Скорее всего, потому, что она привыкла к безотлагательным решениям. Жизнь не предоставляла ей времени на раздумья, все трудности приходилось разрешать без промедлений. К тому же неотъемлемой частью ее существа являлась самостоятельность. Среди женщин тогда эта исключительная черта встречалась крайне редко. Да и на кой она им? Мужчины не позволяли женщинам дерзновенного своеволия — ты кто, мол, есть? сиди да помалкивай.       — Следует уж как-нибудь поторопиться, — заключила Розочка.       Яков Вилимович обернулся.       — Ты что-то сказала?       Розочка скрестила руки на груди. Скользнув взглядом по разложенным на столе сухоцветам и склянкам с темной, не вызывающей доверие, жидкостью, она поморщилась.       — Извини, — сказал Яков Вилимович, — нужно сделать Пете отвар из плодов боярышника — он поможет ему от головокружения. Настаивать долго. Надо бы и ромашку настоять. От тошноты — мало ли.       — От тошноты сок картофеля нониче пьют, — сказала Розочка. — Думаю, можно еще чай зеленый испробовать с заморским плодом… как его?.. кислый такой… А мята! совсем из башки вылетела — ну ты, подумай, а! Ее також можно. Корень имбиря порой в чувства приводит… да где достать-то? Уксус, в конце концов, яблочный изготовь! Варвара Михална яблок дала две корзинки.       — Откуда ты знаешь столько о…       — Подчас становишься тяжелой против воли, тут же додумаешься, как с тошнотой справляться… Не единожды ведь было. Федор Александрович, ежели б узнал, — она равнодушно повела плечом, — убил бы. Грех это — дитя не рожденное губить, да выхода не было. Что ему, думала, ежели б и родился, светило б? Среди распутниц расти — не велика милость. Да и… — Розочка закусила губу. — Ладно, нечего уж сейчас жалеть… в прошлом все.       Нарастающая неловкость почти осязаемо наполняла горницу.       — Ладно, — сказала Розочка, — займись боярышником, а я заварю ромашку.       — Не нужно, отдыхай.       — Хорошо, с Петей посижу.       — Спасибо.       — Не стоит. Я не меньше твоего о нем тревожусь.

***

      С наступлением ночи все в доме кажется слегка пугающим, поэтому — опасным. Почему так? Не из-за того ли, что темнота — это всегда неизвестность? Или же в темноте таятся злые силы, дремлющие днем? Все это, конечно, сказки для малых детей, но страх этот — темноты, неизвестности, злых духов — укореняется длиною в жизнь. Любой — и стар и млад — боится встретиться с чем-то необъяснимым. Чем-то потусторонним.       Петя очнулся в полном одиночестве и темноте. Осмотрелся. За окном завывал ветер, и от его нещадных порывов жалобно лязгали створки. Когтистые ветви деревьев бросали неровные тени на бревенчатые стены и потолок, казались исполинскими и жуткими.       Свесив ноги с кровати, Петя ощутил на ступнях знакомый сквозняк. Абсурдно неумолимый тут ветер по ночам, учитывая удушливость деньских часов. Накинув на плечи одеяло, Петя побрел в горницу. Взрослые, наверное, там.       Как и вчера, очерчивая предметы резким золотистым отсветом, впереди подрагивал огарочек. Быстро прошмыгнув к источнику света, Петя был рад, что головокружение отступило — стало быть, действительно нужно было отдохнуть. Петя, наконец-то, не был похож на неваляшку. Это показалось бы ему странным, даже слегка пугающим, если бы он не обнаружил, что в горнице никого нет.       Петя приблизился к столу, наклонился к свечи и сел рядышком. Завывающий ветер был настроен к догорающему, почти погибшему огарочку весьма сурово — огонек предательски, отчаянно метался, словно кто-то намерено пытался сдуть его губами. Петя прикрыл огонек ладошками, защищая от назойливых порывов. Откуда дует-то — непонятно. Из всей щелей, кажется. А тут их немало.       Окажись Петя без света (один!), скорее всего, почувствует себя уязвимо. Его не покинет ощущение чьего-то присутствия. Он и сейчас это чувствовал. Кто-то наблюдает за ним? Может, тот человек, шаги которого он слышал днем? Или же это нечто более страшное? Пользуясь затишьем оно, ждет нападения?       Петя обвел горницу настороженным взглядом. Все казалось спокойным, за исключением дальнего угла. Рядом с дверью в сени мальчик увидел что-то странное. Оно сидело неподвижно, так что он сразу решил, что это какой-то предмет. Был он чуть меньше обыкновенной кошки, и таким же пушистым. Что это?       Петя поднялся с лавочки, держа огарочек на расстоянии вытянутой руки. Интерес победил страх. Может, это, правда, котенок? Если это так, то о нем следует позаботиться: согреть, напоить молоком.       Осторожно, боясь спугнуть, Петя приближался к пушистому существу. Вот смеху-то будет, если это окажется какой-нибудь шапкой или варежкой! Хотя откуда здесь, в Чернолесье, в этой-то духотище, шапка и варежки?       — Хмр-р-р, — глубоким гортанным звуком откликнулось существо, — мр-р-р…       Оно открыло белоснежные глазки, на фоне ночного полу-мрака комнаты выделяющееся жутковатым контрастом. Грозное мурчание деформировалось в истошный вопль. Тщедушный маленький зверь резко рванул в сторону Пети, скаля малюсенькие острые зубки.       Петя вздрогнул всем телом, выронил свечу — горницу мгновенно поглотила тьма, — и проснулся.       Первое, что он почувствовал, как только распахнул глаза, — остро покалывающие кожу, мурашки. Лишь затем обратил внимание на бухающее в груди сердце, каждый удар которого отдавался в голове.       — Тише, ягодка, — сказала Розочка, погладив Петю по волосам, — тише, все хорошо.       Слава богу — всего лишь сон.       За окном было еще светло: прохладные сумерки неспешно опускались на землю. Никакого ветра, когтистых теней, тьмы и одиночества.       Розочка скромно уселась рядом на краешек кровати, что-то тихонько приговаривая — очевидно, пыталась утешить. Не приснись Пете та жутка тварь, наверняка, сей факт бы его крайне смутил — кто знает, сколько она просидела около него? Но сейчас он был действительно благодарен Розочке за то, что она оказалась рядом.       Прежние страхи, с которыми Петя заснул, теперь находились на ступеньку ниже того, что он видел во сне.       — Петенька, маленький, — спросила Розочка, — чего ж ты испужался-то? Что ж тебе приснилось-то эк страшное?       — Да так, — сказал Петя, усаживаясь. — Какое-то… не знаю. Вот такое что-то — лохматое, злое.       — Домовой, что ль?       Петя пожал плечами. О домовом он бы и не подумал. А ведь правда! Как Петя мог забыть о таком важном, неотъемлемом персонаже любого дома, как домовой? Что, если он не хочет, чтобы в его владения вторгались чужаки? Вдруг он чувствует проклятье, поэтому мучает Петю кошмарами? А шаги эти… вдруг были первым его предупреждением?       — Домовых ни один ты боишься. — Розочка улыбнулась. — В отчем доме — подчас малой была, вот как ты сейчас, — домовой злой жил. Душил иной раз во сне-то. Проснешься, бывало, нечем дыхнуть — батюшки! Знаешь, как страшно бывало? Порой с сестрою по ночам беседовали, так он давай злиться: посудою как начнет греметь, как начнет громыхать, так мы и замолкали тут жа! Пытались мы его задобрить, да не емлют подачек злые домовые-то.       — А вы его никогда не видели?       — Видала. Страшный он — сердце при виде его заходится!       — Как же он выглядел?       — Ну такой… косматый, грязнющий. Чуть меньше кошки.       — А он, Розалия Федоровна, звуки какие-то издавал?       — Нет, молчал он. Иногда токмо, когда не подозреваешь, то мяукнет по-человечьи, то гавкнет навроде пса. Иль словечки разные выдавал. Помню, сижу за прялкой, — а в доме тихо-тихо, — и он вдруг возьми да крикни: «КУ-КУ!» Но и это звучало так… как будто… знаешь ли, в голове происходило. Сумасшедшая, думала, что ли, уж совсем? Ан нет — ни с одной мною он в «ку-ку» играл.       Еще, помнится, по рукам бил. Свесишь с печи руку-то во сне, а он тебя — шлеп! — ударит. Страшновато было, боялись мы его пуще батюшки, посему смирные ходили. У нас на гвозде плеть висела в горнице, так мы про евонную и знать забыли, с таким-то грозным хозяином!       — А тут, как думаете, не может домового быть?       — В каждом доме он есть, — серьезно сказала Розочка, насупив светлые бровки. — На то он и дома хранитель. Ан без хранителя дом, сам знаешь, долго не простоит.       — Как думаете, Розаль Федоровна, злой он тут, аль добрый?       Она призадумалась, пожала плечами.       — Поживем — увидим.       Петя согласно кивнул, хотя заключение это его отнюдь не успокоило. Да и вся беседа в принципе. Красноречивые описания домового, выданные Розочкой столь простодушно, непроизвольно напоминали существо из сна.       — Розалия Федоровна, — спросил Петя, — а где их сиятельство?       — Скоро вернется твое сиятельство. — Розочка махнула рукой. — Ты скажи лучше: как себя чувствуешь-то?       — Хорошо, — не задумываясь, ответил Петя.       Получилось даже более непринужденно, чем он ожидал. Лгать о самочувствии Пете было не впервой.       Розочка взяла его за руку, погладила по ладони и ни с того ни с сего рассмеялась.       — Папенька тебе там боярышника заварил, — сказала она, — дать наказал, как проснешься; ан ты меня так заболтал, что я об сем и забыла.       Петя улыбнулся. Ему было так хорошо с Розочкой.